Архив RPG-материалов в Новосибирске
20 лет онлайн
Памяти Эрла | Лента | Новости |  Тексты  | Фотографии | Песни | Подкасты | Расписание игр | Мастеру | Хостинг | Форумы | Гостевая Книга | Ссылки | Оплата траффика | WAP
Общий список
Черепаший бунт

ЧЕРЕПАШИЙ БУНТ

 

Он бежал, несчастный глупец, крошечный, как зерно, и столь же беспомощный совладать с обстоятельствами, - несчастливец, неряха, дурак.

 

Теплоход, по которому он ходил, мелко семеня своими русскими шажками, уносил его в тропические сказочные дали, полные ядовитых насекомых и зубастых духов островных племен.

 

Он двигался по палубе молча, с крепко зажмуренными глазами и открыл их лишь по колено в песке, с последним басовитым гудком отплывающей стальной рыбины, на чьем горбу он сюда прибыл.

 

В его распоряжении был рваный клочок земли посреди мокрой равнины моря и черепашья ферма. За бастионами проволочной сетки тщились домотать свой земной срок четырнадцать взрослых черепах.

 

Он опрокинулся спиной на прогретую солнцем песчаную шкуру и закричал от внезапно нахлынувшего счастья и свободы, так бездарно и волшебно свалившихся ему на плечи. Останься он там, откуда бежал, и уже три дня, как его внутренности украшали бы собой отмытые до блеска хирургические емкости одного из областных моргов. Но он успел...

 

Черепахи кричали.

 

Страшным, надрывным, нутряным криком мучимого тоскою разумного существа.

 

Он взметнулся посреди ночи в своей плетеной кровати и долго боролся с превосходящими рассудок мыслями, паническими волнами захлестнувшими его спросонья. Такой крик был у его собственного страха...

 

Черепахи испытывали боль.

 

На утро от страха не осталось и следа. Несчастные суповые наборы, трогательно неуклюжие в своих панцирях, вяло копошились в тени пальм, тщетно пытаясь укрыться от острых ударов садиста-солнца.

 

В сарае за домом обнаружился полный комплект странных, подобранных без всякой логики и смысла, а потому удивительных вещей: несколько ручных видеокамер с заряженными аккумуляторами, огромная электрическая дрель с сотней сверл-боеголовок и километры скотча пополам со стальной леской. В ящике из-под консервированной спаржи бесились с густого смазочного жира сотни восхитительных гаек.

 

Черепахи обморочно жмурились и пытались зарыться поглубже в песок. Его отчего-то защекотала злость. Вид страдающих животных будто подстегивал его... заставлял причинить им еще большее неудобство.

 

Днем, в самый разгар солнечного буйства, он открыл вольер и липкими жгутами скотча примотал к спинам четырех, наименее крупных, ластоногих видеокамеры. Потом пинками выгнал черепах на самый солнцепек и заставил ползать.

 

Со дна души поднималось детское, безжалостное и подлое, безумие, тщательно упакованное в придонные недра еще в благополучном сопливом возрасте. Тогда у них была образцовая семья, с портретом на стене и горящими от политической грамотности очами. Отцу, похоже, было наплевать на все, кроме двух слов на букву "П": "Партия" и "Пятилетка", а мать, вместо того, чтобы вязать им шерстяные носки, вслух читала о Ленине.

 

Их было трое, и все они по-своему ненавидели то, чем дышали их родители. Старший тайком украл партбилет отца, сестра рисовала Ленину рожки, а младший, как самый невинный и робкий, отдувался за все эти шалости перед озверевшими родителями. Те были неистовы в гневе.

 

Он помнил, как вонзился в него сон, с какими чудовищными, дикими криками сорвался он с постели и кубарем слетел на пол, как бежал потом длинной стрелой коридора, и вывалился прямо в омут зеленого света спальни родителей, каким подозрительным гневом сверкали их глаза, как строго отчитывали они его...

 

Ему приснился червяк.

Он вылезал у него из левого виска, неторопливо проедая себе дорогу.

 

И теперь, выгоняя ни в чем неповинных животных под тупые удары солнечной кувалды, он видел глаза своих родителей и шептал сквозь стиснутые губы неразборчиво, что можно было понять и как "предатели", и как "подонки"...

 

Когда солнцу наскучило поджаривать костяные дома черепах, оно опрокинулось за горизонт, окрасив закатные воды цветом перьев фламинго.

 

Он дрожал, как Буратино, увидевший кучу поленьев, отложенных для растопки камина. Брошенные под солнце черепахи чуть шевелились. Рваными, едва ли не птичьим рывками он содрал с их спин мертвые уже видеокамеры и резко отскочил от животных подальше.

 

Выдрав пленку, он принялся набивать ею рот и жевал, жевал, тянул вниз скрипучие слюни и ронял их себе по ноги. Вкус был гнилостный. Неживой. Как он и подозревал, черепахи что-то скрывали...

 

Пульс отбивал безумную чечетку на горле и висках.

 

Он смотрел на панцири черепах с неистребимой злостью. В несчастных тварях конденсировалось Мировой Зло - все то, что так истово и прекрасно ненавидел он всем своим существом. Здесь, на этом райском острове зрел заговор, и только он мог остановить его метастазы. Сатанея и сильно оголяя белеющие в подступающей ночной тьме зубы, он приколотил над входом в вольер табличку, криво намалеванную от руки:

 

"Каждому свое!"

 

Он шел по чужим стопам, еще горячим и горьким от справедливой кары. Черепахи были виноваты. Кромешно и безапелляционно - тем, что не были людьми!

 

Так сходят с ума внезапно гениальные люди - только что они были ничтожеством, запятой во вселенском энциклопедическом словаре, а теперь в голове их взорвался безумный грызун и давится мыслями, торопится, спешит, пожирая ослепительными клыками прежнее отполированное родителями и школой сознание.

 

Ночью он не сомкнул глаз, ожидая.

 

Черепахи не издали ни звука.

 

Казалось, вопли прошлой ночи были лишь плодом его треснувшего рассудка, но он твердо верил себе и с первыми лучами подручного-солнца дал себе скромное слово, что ЗАСТАВИТ подлых мерзавцев молить о пощаде и прощении...

 

Он смастерил тугую рогатку и набил карманы гранеными, как мысли физика, блестящими гайками. Масляные слезы, которыми те в изобилии раскрасили его джинсы, лишь убедили в собственной богоизбранности и благости.

 

Теперь он просто чинил им боль. Бездарно и плоско - с размаху стальной гайкой. Черепахи сносили все мучения достойно - укрывались в своих панцирях и молчали.

 

От этого молчаливого презрения он лютовал пуще прежнего. Ближе к ночи он вытащил из сарая мотки стальной лески и нанизал на них пару самых мелких черепах, за лапы и головы подвесив их на пальмы.

 

Легкая, прозрачная кровь несчастных словно растворялась в воздухе.

 

Вслед за первым второй день также прошел в диких забавах.

 

Он даже забыл о еде и поспешно кусал галеты, острые, как камни, и опрокидывал в пасть третью кружку крепчайшего кофе. Но кофе не помог, и в двух минутах от полуночи он упал с небоскреба и разбился насмерть о мир снов.

 

Уже мертвого, испачкавшего своими мыслями асфальт, его нашел сон. Он присел рядом с трупом на корточки и внимательно пощупал обшлаг его пальто. Видимо, неудовлетворенный качеством материала, сон горестно вздохнул и был таков. Звали его Постмодернизм.

 

"Царь Эдип был главой транснациональной корпорации, и все, с кем он имел несчастье завести интимную связь, немедленно превращались в чип "Intel Inside ╘". Безусловно, были те девушки точь-в-точь его дочь, хотя суть здесь и не в этом. Однако ревновал к его амурным победам сын, мать которого не избежала скорбной участи стать бездушной железкой, и сын хотел убить папаню и сочетаться мерзкой, но до боли сладостной телесной связью со своей цифровой матушкой. Или грезил весомой альтернативой отцу - платформой Macintosh?! Все зазря - секс никогда еще не доводил родственников до добра!"

 

Нелепо и страшно было примерить на себя шкуру злосчастного Эдипа. На улице, в подворотне, за деньги, на палубе собственной яхты, ночью, в горниле рассвета, под водой - неоновая череда вспышек сексуального буйства - и всегда одно и тоже, облегчение, отлив после мощной волны оргазма... и проклятая железка на смятых простынях рядом.

 

Сквозь вязкие объятия сна он путал того с царем Мидасом, от прикосновений которого все превращалось в золото (тот даже предстал рядом ехидном стариком в клетчатом изодранном пальто до пят и руками, скованными за спиной золотой, ювелирной ковки, цепью), но кошмар длился, жены превращались в мерзкую электронную плату, а вожделение просилось наружу, как застарелый насморк...

 

Разбитые, прокаженные звезды пялились на него из своих нор. В лицо плевался темный ветер. Ночь держала паузу.

 

Очевидно, не помня себя, он выдрался из пьющего кровь кошмара и выскочил наружу.

 

Черепахи молчали.

 

Даже те, что болтались, терпя глубокую муку, сейчас на деревьях. Но он чуял, неземным, бритвенно-нежным чутьем, что и все прочие черепахи не спят. Они будто поменялись ролями - мучитель и жертвы, и теперь ластоногие ублюдки с холодным презрением наблюдали, сколько еще он протянет на этом проклятом рассудком острове.

 

Утром третьего дня настал черед сверлильных чудес. Он поклялся себе, что черепахи сдадутся, и был готов вознести на алтарь своей клятвы, что угодно, включая свою собственную всклокоченную голову.

 

Сверла визгливо спорили с твердостью черепашьих панцирей, и этот визг столь неприятно напоминал причитания тещи, что он едва не ударился в истерику сам. Гайки легко проскальзывали в высверленные дыры и тянули за собой тонкие хвосты нержавеющей стали.

 

По оригинальной задумке художника - на меньшее (ведь он - творец, демиург!) ему не пристало откликаться - безобразные твари должны были покарать сами себя. Они ведь глупы - неуклюжие морские обрубки, и если дать им возможность сбежать, они тут же кинутся прочь!

 

Проволочные ворота были гостеприимно распахнуты. Узники - для виду предоставлены сами себе. Совсем близко о берег ломалась родная волна. И соблазн был столь искушающ, огромен и сладок... что он, будь он на их месте, немедля ударился бы в бега.

 

Но черепахи оставались недвижимы. Их выпуклые, угольные глазки словно читали подвох и западню по тонким проводам угрозы, торчавшим из их спин. И верно! Стоило кому-нибудь из них дернуться - адский замысел его был геометричен и беспощаден - и стальные путы живьем содрали бы с беглеца костяную кожу. А за ним следом, у кого-нибудь другого, потом у следующего, пока эта живодерная лавина не наткнулась бы на слишком слабое, затихающее движение первой жертвы...

 

Ни злость, ни крики, ни новый обстрел гаечными снарядами, ни удары мотыгой, рыжей от грехов прежнего хозяина, ничего не дали. Черепахи отказывались убивать себе подобных. Даже перед угрозой контрольного сверла в голову.

 

Той же ночью он заболел.

 

Его окутала лихорадка, томная, как ненасытная любовница, и столь же горячая. Она терлась о него своим жарким телом и терзала объятиями. Он пытался стащить ее с себя, сбросить, как змея избавляется от немодной шкуры, но она липла и лезла, толкая себя внутрь, глубже и глубже, чтобы спрятаться у самих корней и свить там гнездо...

 

В ее пылу прошло три вечных дня. И каждую ночь, сквозь бред и стоны своего отчаяния, взлетая на гребне темной волны, он ясно слышал крики черепах.

 

Их раздельные, почти человеческие голоса.

 

Тем утром небо зевало от скуки. Его мелкие, невзрачные черты были заплеваны лохматыми облаками. Солнце протапливало себе дорогу сквозь кисель сиреневой дымки. Пошатываясь - он не ел все три дня, и жажда выпила его досуха, - он вышел на крыльцо и замер, прижавшись к дверному косяку.

 

Дверь в пыточную была нахально отворена. Многочисленные следы на песке красноречиво свидетельствовали, что черепахам об этом прекрасно известно.

 

Чихал прибой.

 

Человек выпил три банки консервированного сока и съел плавленый сыр. Первым делом он запер вольер на замок. Несколько черепах покорно шевелилось под пальмами, прячась от солнца.

 

В сарае все было перевернуто вверх дном. Он постоял над загубленными инструментами - их будто жевало какое-то чудовище - и отправился глазеть на любимцев.

 

Все черепахи были на месте!

 

Он не поверил своим глазам и пересчитал их еще раз. Четырнадцать!

 

Ни одна из них, несмотря на то, что вольер был открыт, и кто-то ползал на воле, не решилась покинуть остров навсегда.

 

Он до тошноты стиснул зубы. Рабы! Низкие, уродливые твари! Даже боль не способна поставить вас на одну ступень с человеком! Слезы жгли крылья носа. В предательстве черепах чудилась его собственная покорность, с которой он обычно переносил порку родителей. Такой возврат был невыносим.

 

"Я должен..." - мысли текли горькой рекой и толкали на убийство.

 

Спустя день их осталось семеро. Черепахи умирали, не издав ни звука. Казалось, сама природа издевается над ним...

 

А по ночам он кричал.

 

Кладка проснулась с первыми ударами прилива. Волны захлестнули песчаные бугорки на чистом листе берега, и вслед соленым строчкам, покатившимся назад, из песка проклюнулись шустрые буквы.

 

Он едва не прозевал это тайное потомство. Сразу стали ясны следы на песке, показное равнодушие черепах, их молчание. Лишь так они могли спасти своих детей.

 

"Прятали... прятались!" - стреляло в боку ликование, пока он бежал за мотыгой, высоко задирая худые ноги кузнечика. И мокрые удары о песок - раз за разом, как заводной - вверх-вниз! - мотыга пляшет в руках и норовит вонзиться в ногу вместо тонкого, едва ли не прозрачного панциря новорожденной зверушки - слились для него с диким стоном за спиной. Он шел из самых глубин, разрывая небо пополам и скручивая душу в один, сопливый и ноющий, комок.

 

И это кричали безутешные родители-черепахи.

 

Лишь позже, упав меж трупов на колени, в счастливом упоении смертью, он качал на руках мертвое дитя черепахи и считал непонимающим взглядом лапки на его теле. Их было шесть. И средняя пара была руками, с пятью крошечными, не до конца оформившимися пальчиками.═══

 

Всю ночь он спал.

 

Мерзавцы обречены принимать свою смерть от рук сильнейшего. И это их обязанность и право.

 

В плену у сна, где черепаха садилась ему на грудь, и в легкие лезла одна труха, шатаясь осенним хороводом листьев в туннелях трахеи и бронхов, он плакал. Он оплакивал себя, своего брата, кончившего жизнь на урановых рудниках; сестру, что упала зимой с моста в надежде прервать жизнь, но была спасена и немая корчилась в инвалидном кресле в доме чужих людей; родителей, у которых жизнь прошла, как в букваре; и, конечно же, черепах... Им он был обязан более остальных, но не знал, как искупить безразмерную свою вину.

 

Явь ударила его по лицу, и еще раз. Глаза ворвались в смутную темень по ту сторону черепа, и он увидел черепаху, одну из тех, что были с ним с самого начала. Она и впрямь взгромоздилась ему на грудь и отвешивала теперь оплеухи мощными, красивыми руками.

 

Он попытался защититься - инстинкт неожиданно взмолил о себе - привстал на локтях и увидел, что прочие черепахи тоже тут и молчаливо взирают на экзекуцию. Кулаки его палача сжались в стальные тараны, в шее что-то тонко треснуло, и свет хлынул внутрь, как вода сквозь пробоину в корпусе тонущего корабля...

 

Когда остров вновь посетил корабль, картина, представшая перед людьми, была поистине идиллической. Всюду во множестве расселились черепахи. Солнце сияло, как золотой зуб, а ветер лениво причесывал траву.

 

От стальной решетки, огораживавшей вольер, не осталось и следа. Дом обветшал и покосился. В единственной его комнате людей ждало нечто неожиданное: на кровати лежал скелет человека. Кости из его грудной клетки были тщательно вытащены и аккуратно уложены на полу в виде надписи:

 

"Россия-мама, я скучаю!.."

 

Странности этим не ограничивались - вместо ребер у загадочного мертвеца покоился черепаший панцирь, и все попытки снять его с тела остались с носом.

 

На солнцепеке у моряков закружилась голова. Один из них споткнулся о кусок дерева, криво торчащий из-под песка, ипотянул его наружу. "Каждому свое!" - оглянулась на людей краткая надпись на чужом языке.

 

А черепахи уже потирали свои вторые руки, пока невидимые под панцирями, и делали вид, что невинно копошатся в тени.

 

Last access time: 21-Jun-2018 16:06:10

Архивариус - Димыч (Dimych)| © 1998 - 2018 | Администратор - К.Ананич