Когда перед глазами немного прояснилось, Серебряный понял, что он лежит на какой-то площади. Жрать по прежнему хотелось ужасно, пить - и того больше, башку напекло, болит - зачем только очухался? На площади было людно, но его обходили. Его и еще нескольких, которые вот так же, как он, сидели или лежали в пыли. Перед каждым стояла пара плошек. Перед ним, как оказалось, тоже.

      Жевать по жаре вяленого карася - то еще наслаждение, но приходилось довольствоваться карасем - да еще водой из другой чашки. Сжевав одну из пары рыбок, Серебряный принялся знакомиться с соседями. Один из них, морщась от рези в желудке и нервно перебирая четки, сообщил, что Серебряного пару часов назад принесли Стервятники, что Стервятники - это служители бога-Стервятника из Ордена Стервятника, что они радеют о человеческом стаде и вот, например, подобрали Серебряного и принесли туда, где и положено лежать больным и увечным, чтобы радовать взор Бога Страданий и достигать просветления духа, думая о Вечном. Тут собеседника скрутило от боли, и он потерял интерес к разговору. Наверное, задумался о Вечном.

      Серебряный мало что понял из всей этой галиматьи и начал высматривать себе новую жертву. Однако, едва он обратился к какому-то парню, сосредоточенно расковыривающему себе язву на ноге, как к тому подошла какая-то девица, рыжая такая. Он ей - уйди, мол, Насильница, а она ему: "Извини, сосуд скорби, что прерываю твой духовный подвиг, но оставшись в живых, ты сможешь еще немало выстрадать ради своего очищения и во славу Божию". И руками над его язвой помавает, чего-то шепчет, потом ладони приложила и стянула края. Нету язвы.

      - Эй, а ко мне не подойдешь ли, как тебя там, Насильница, что ли? - поинтересовался Серебряный у девицы. Та окинула его оценивающим взглядом.
      - Не больно много ты и страдаешь, - в голосе девицы звучали нотки удивления и презрения, - И откуда такое малодушие?

      Высказаться крепко в адрес девки помешал удар гонга. Густой звук поплыл над площадью, и она тут же начала наполняться народом. Потом еще ударили, все затихли, и раздался Голос:

      "Ныне, как и раньше, я даю вам лишь одну истину о Страдании. Всякое страдание священно и драгоценно, ибо служит пропуском к райским вратам в посмертии и залогом грядущего наслаждения в жизни земной. Всё сущее имеет две стороны, подобно монете или реке. И если нет у тебя одной её стороны, то нет и другой. Ибо за каждое мгновение счастья надо платить болью, а за каждое мгновение боли воздастся счастьем. Таким возник мир, таким и пребудет он вовеки. Даже Боги испытывают страдания и воистину велики были их страдания в древности, когда они одни пребывали в мире. Глупцы жаждут избежать страданий. Воистину глупцы! Как если бы женщины отказались рожать детей, не желая испытывать боли или хлебные колосья предпочитали бы не расти, боясь что их срежут. Всякий пусть помнит, что Страдание порождает Счастье, как женщина порождает ребёнка или сечение колосьев порождает хлеб. За всё сделанное и за всё задуманное воздастся каждому. И за всё пережитое тоже. И мудрый человек стремится к страданию, искупая грехи и приобретая залоги счастья грядущего. В глазах богов небесных страдающий тоже возвышен и получит великое воздаяние.
      А потому не избегайте Страдания, не бегите от боли и скорби. Сильнее боль - больше грядущее блаженство".

      Глаза людей затуманивались. Сосед слева, что ковырялся в язвах, принялся раздирать себе грудь ногтями и кататься по земле. По толпе шел стон экстаза. Раздался удар грома. Огненные шары били в небо от ворот замка. Серебряный выхватил нож у какого-то воина из-за голенища и рассек себе бровь. Дальше он помнил только, что воздевал окровавленные руки к небу и кричал что-то восторженное. Потом сумасшествие ушло, осталась легкость. Серебряный понял, что не хочет уже уходить из этого города.

      Вечерело, и он пошел вниз по улице. Каморка, где его держал полоумный дед, так и не нашлась. Нож пригодился - по дороге удалось срезать пару кошельков. В конце улицы по запаху вычислилась харчевня.

      Таких харчевень Серебряный тоже еще не видел. В центре шестиугольного зала горел костер, возле которого сидело на одеялах с десяток человек. В котле, висящем над костром, что-то аппетитно булькало. По ту сторону костра на небольшом возвышении сидел, скрестив ноги, грубо выструганный деревянный идол - толстенький, лоснящийся от жира и улыбающийся. Возле идола стояло две миски. В одной лежали монеты, к другой идол протягивал ложку. Пока Серебряный стоял на пороге, мимо него внутрь протиснулся еще какой-то посетитель.

      - Да не остынут вовеки угли сего очага! - рявкнул он с порога. Сидящие вокруг костра одобрительно кивнули и раздвинулись, освобождая еще одно место. Гость подошел к божку, поклонился и сыпнул ему в миску несколько мелких монеток, после чего присел на одеяла.
      - А ты чего стоишь, косяк подпираешь? Или боишься поприветствовать великого и грозного Баа-Тюрека? - поинтересовался мужик в фартуке с большим половником - явно хозяин заведения. Все заржали, в том смысле, что вот пернет Баа-Тюрек - никому мало не покажется, столь грозен. Мужики освободили еще одно место, Серебряный высыпал Баа-Тюреку в миску пару десятков шекелей, уселся.
      - Подходит похлебка, - объявил хозяин - Лысый, иди до Кирпича, неси хлеба и пива.
      Потный здоровяк, непрерывно утиравшийся тюрбаном, поднялся и ушелк, ряхтя, что, вот, Лысый, опять Лысый и все время Лысый. Но с хлебом, пивом, а также с самим Кирпичом и его супругой вернулся весьма шустро.

      Хозяин дождался, пока все сядут, потом шарахнул половником по своей миске.
      - Ну, воздадим должное Подателю и Поедателю Жратвы Баа-Тюреку - у нас сегодня неплохая еда и неплохая компания.
      С этими словами он начал сноровисто наполнять миски похлебкой и передавать по кругу. Лысый стал разливать пиво, а Кирпич невозмутимо принялся кромсать хлеб.
      - Идите на хрен со своим пивом, - ответствовала Мила, кирпичова супруга, когда ей попытались сунуть кружку - Я женщина беременная, мне отвара душицы! И петь не буду, задолбали, у меня траур.

      Похлебка оказалась вкусной, пиво кислым, хозяин - неистощимым на шутки. Постепенно зал пустел, пиво ударяло в голову, Серебряный расслабился и почувствовал необоримую потребность излить душу. Мужичонка с невыразительным сонным лицом, делящий с Серебряным циновку, оказался идеальным слушателем: кивал, поддакивал, задавал односложные вопросы, только вот взгляд его бессмысленно блуждал, ни за что не цепляясь. Вскоре Серебряному казалось, что он знает собеседника полжизни, а тот был нисколько не против.

      - ...Это вот... Думаешь зря болтают, что я из благородных? Зря ничего не болтают, понял? Э... Спишь, что ли? Ну и правильно... Меньше знать будешь... Спать спокойней... А Серебряный, это... Мать моя из знатнейшей семьи Агата была, понял? А вот отца не знаю, хы... Когда Агат взяли, ее тоже взяли... Всю семью порубили, а ее наложницей взяли... Ты спи, спи, откуда я знаю "хто?". Хто-то... Я-то не помню... Мне три года было, когда она сбежала. Отчаянная, видать была. Я и ее не помню... Она со мной до Опала добралась, у нас там родня была? Родня? Брат какой-то, то ли троюродный, то ли еще хуже... С семьей. К дьяволу в задницу такую родню. Хотя, дядька неплохой мужик был. Я-то ему нужен был как телеге костыли, но относился хорошо, понял?.. Не то что эти... Братишки-сестренки, бездна их возьми... А мать померла, почти сразу как добрались. Аф... Оф-ф-фсьяльно - от лихорадки. Но каждая торговка болтает, что при родах. Одни говорят, что мертвого родила, другие болтают - родила живую девочку, а дядька ее куда-то увез сразу... И правильно? Ей бы там жить не дали... Да и на хрена нам родственники, верно? Родственнички? Да и верно, кто я им? Так, ублюдок, байстрюк? Но трогали меня редко, только в спину шипели... У меня рука тяжелая, сам знаешь, гы... Спи, спи... Вояка... Один хрен со стула не встанешь... Фу, мерзкое тут пиво... Вот... Короче, дома я не жил. Ошивался по городским тавернам. Там и с Пегим познакомился. Слыхал про Пегого? Ну, еще бы ты слыхал... Он меня быстро жизни обучил... Мы с ним шороху навели, не будь я Серебряный... А Гвоздь, покойничек, меня ножом вертеть учил... Крут был, собака, крут... Только мне его наука боком вышла. На карнавале зацепились с каким-то фраером разряженным, я ему вторую улыбку и организовал. И все прахом пошло. Кто-то нас, оказывается видел, а фраер богатым хреном оказался, сынишкой чьим-то там... Доказать пока ничего не могли, но папаше его, сам понимаешь, доказательства до шибеницы. Грохнули бы за милую душу. Короче, собрал я манатки и, от греха подальше... Никто особо не расстроился, надо сказать. Совсем наоборот, гы... И двинули мы с Пегим в Берилл. Ему тоже в Опале пятки жгло... Вот тогда он мне и объяснил - кровь проливать грешно. И в доказательство так посохом отходил - я неделю встать не мог. А когда встал, говорю - все понял, проникся, так что научи-ка меня посохом крутить, чтоб кровь-то не проливать, гы... Ну Пегий поржал и взялся за меня всерьез. Я от его уроков чуть живой ходил. Но до Берилла мы не добрались. Точнее, он-то мож и добрался, не знаю, а я так точно нет. Мы уж почти дошли, когда нас какие-то местные в оборот взяли. Не знаю уж чем мы им не потрафили, только налетели на нас в момент. Я только раз кому-то по зубам дал и все. Не помню ни хрена. Не бурчи, мать твою так... На вот еще кружку и спи, к ляду... Мда... А очнулся я уже тут, в сарае в каком-то. Башка разбита, в пузе дырка зарастает. И старикан какой-то рядом. До сих пор не знаю кто такой, откуда взялся. Он меня еще недели две выхаживал, пока я на ноги встал. А как встал, он мне метлу в руки сует и пальцем тычет, мол работай. Я говорю - ты дед, сдурел наверное? А он пальцы эдак вот выгнул, ко мне повернулся... Мда... Короче, чтоб второй раз такого не чувствовать, я был готов день и ночь пахать. Из лачуги он меня не выпускал, запирал. Я, конечно такой запор одним пальцем и с завязанными глазами, но решил сил поднабраться и понаблюдать. Только хрен. Дед немым оказался, а через неделю вообще пропал. Я денек подождал, дверь отпер, а он у домика напротив лежит. На левом углу. А голова на правом, гы... Положение, сам понимаешь - хреновейшее. Что за город - не знаю, никого не знаю, здоровье еще - хоть хорони. Жрать охота было, пошел на улицу. Спрашиваю у нищего, что за город, типа. Тот молчком. Одни немые, на мою голову, думаю. Тут этот нищий глаза задирает, и такую галиматью понес! В Опале прохвессоры так не можут, гы... Махнул я рукой на него, а потом дошло до меня. Не всю фразу понял, не прохвессор, значить, но вот то, что я в Конделоре этом вашем, осознал. Ну, думаю, лучше бы сразу сдох, чем в эту тюрьму... Как это, почему тюрьму?.. А то меня выпустят из города?.. Да насрать мне уже, выпустят или нет, я сам не уйду, так-то вот... А тогда сильно я струхнул, поплыло все перед глазами, очнулся на площади... Нет, Насильники, того, побрезговали. Хреново, говорят, страдаешь, пошел отсуда, хрен ли здесь расселся. Я и пошел, гы... Только слушай! Я ведь смотрю, ты уже и не спишь совсем?.. Я ведь Его слышал, да! Ну, как Он говорил, эта... Что страдание, значит, благо великое, а я, сталоть, урод, если не понимаю... Я, эта, может, я и урод, а тока я теперь полжизни отдам, чтобы его еще раз услышать... Что говоришь? Через месяц? Блябуду, друг, дай, я тебя поцелую! Ну, лана, не буду... Что, деньги? Какие деньги? А, мои деньги... Это я, ну, срезал тут парочку... Жрать-то нада, епт!.. Чего? Да это я завсегда... Да за нехрен делать... Есть-то чего-то нада, дык? Спать где-то нада... Ну, дык, говори... из какого храма вынести?.. Что - тише? Ну что - тише? Ну, лана, давай тише.
          

Обратно к списку