Erne © 1999

ХРОНИКА СОЛНЕЧНОГО

( ЧАСТЬ I: КНИГА)

1 День .

-Глянь, Вьюн, к нам опять какой-то старикан прется.
Вьюн выглянул.
-Нет, не к нам. Это он к травнику за какой-нибудь настойкой от кашля. Такой дед кому писать будет? У него уже внуки, наверное, от старости поумирали.
-А может, с того света письмо пришло...
Все трое рассмеялись. Это были молодые люди, все трое грамот╜ные, что было здесь редкостью. Данное заведение называлось "Двухгрошо╜вым пером", и каждый желающий мог здесь написать или прочитать письмо, буде возникнет такое желание. На бело-коричневой вывеске было нарисовано большое красивое перо и две монеты — специально для неграмотных, каковые, в основном, сюда и заходили. Впрочем, бывали и грамотные — как правило, с заказом на копирование манускрипта или чем-нибудь в этом роде.
...Дед, однако, не прошел мимо в лавку травника, а вежливо постучал в дверь.
-Войдите, — крикнул Арнен, даже не подняв головы от листа, наполовину исписанного мелкими красивыми буквами готики.
Вьюн и Хэйнар тоже сделали вид, что ужасно чем-то заняты — первый стал копаться в сваленных в углу горой свитках, а второй углубился в чтение какого-то пыльного фолианта, которому даже на вид было лет триста.
-Гм... хе... молодые господа?
Арнен соизволил поднять голову и ничего не выражающим взглядом посмотрел на старика.
-Вам, наверно, надо написать письмо сыну...
-Нет.
-Хм. Дочери? — снова спросил старший переписчик и сделал вид, что внимательно ожидает ответа.
-Нет. Я грамотный.
Писари переглянулись. Хэйнар заметил у деда под мышкой небольшую, завернутую в кожу книгу и подумал, что может быть, этот заказ принесет им хоть немного денег для того, чтобы подлатать здесь крышу.
-Тогда что бы тебе хотелось, отец? Переписать книгу? — спросил Вьюн, обернувшись к посетителю.
-Нет, спасибо.
"Это уже совсем интересно," — подумал Хэйнар, почесывая пером у себя за ухом, забыв про то, что это оставит явный чернильный след.
-Дело в том, что... Я хотел бы продать вам эту книгу.
Писари опять переглянулись:
-Продать?!


"Это была не книга, а просто какая-то загадка. Она открывалась сама собой, иногда, причем, всегда на разных местах, и мне очень долго пришлось гадать, что же она собой представляет. Это была хроника, и я до сих пор не понимаю, как и по какому принципу она была подобрана. Но это не была просто рукопись...
Сначала я просто посмотрел на это все, читая то, что она мне показывала, а потом стал записывать..."


-Но это не книжная лавка, отец.
-Знаю. Но книга до того странная, что в книжной лавке ее не взяли.
-А что в ней такого? — пожал плечами Арнен. — Книга как книга, не очень толстая, довольно старая...
-Да, так она выглядит, — ответил старик, усевшись бесцеремонно на свободный стул. Хэйнар пригляделся, и теперь этот дед не пока╜зался ему настолько старым — может быть, потому, что у него были хитрые живые глаза, совершенно не стариковские.
-...Только выглядит. Во-первых, в ней написано гораздо больше, чем вам показалось. Фактически, она бесконечна...
Писари уставились на него, и в их глазах можно было прочитать сомнение в нормальности старика.
-Во-вторых, она не всегда и не каждому дает читать себя... Мне, например, удавалось всего три раза открыть ее.
Вьюн уже открыл рот, чтобы сказать что-нибудь вроде: "Иди-ка ты, дедуля, подальше со своей книжкой", как Хэйнар вдруг спросил:
-И сколько ты за нее просишь?
-Немного. Три медяка плюс лист бумаги и перо.
-Идет, — кивнул Хэйнар. — Я покупаю.
-Совсем сдурел, — прошептал ему в затылок Вьюн. — Это ж без малого твой дневной заработок!
Тот не обратил внимания на эти слова и, заполучив книгу в руки, стал внимательно ее разглядывать. Сверху, на черном кожаном переплете, были серебряные буквы:

" HESTRE AGVAS SAENEN "

-И что значит это название? — спросил покупатель. — Она что, вся на этом языке??
-Не знаю, что оно означает, — ответил старик. — Но сама книга написана по-нашему. Ты убедишься, когда она откроется.
И он быстренько стал пробираться к двери, пока писари склонились над покупкой.
-Как это? Хестре...
-Не мучайся, — сказал Арнен. — Я знаю, что это за наречие. Это tinnostaen. Черт! На нем не говорят уже, наверное, две тыщи лет!
-Ну и не надо, — хмыкнул Вьюн. — Давайте лучше спросим у деда, где он ее взял... Эй, ребята, да он смылся!
-Конечно, я ж ему деньги отдал, — сказал Хэйнар.
-Ну и балда!
-Сам балда, Вьюн.
Арнен откинул застежку и попытался открыть книгу, но из этого ничего не вышло.
-Не открывается... Первый раз вижу, чтобы книга не давала себя читать. Может, это муляж?
-Ну да! Попробуй — странички-то вон, ногтем пересчитать можно! Обычная бумага, без всяких заскоков.
-Да ну вас с вашей книжкой, — сказал наконец Вьюн и встал. — А я пойду пивка испью...
-И к сестре хозяина трактира под юбку залезу, — пробурчал Арнен достаточно громко, чтобы получить презрительно-гордый взгляд младшего писаря. — Иди себе... Все равно уже вечер, никого больше не будет...
И Вьюн радостно упорхнул, надев предварительно щегольскую шапочку с пером и посмотревшись в зеркало.
-Щас вернется пьяный, будет песни орать, — буркнул себе под нос Хэйнар. — Как здорово, что я с ним теперь не живу под одной крышей...
Он в свои двадцать семь редко обращал внимание на женщин, поскольку не считал себя ослепительно красивым и стеснялся немного своей внешности. Он и правда не подходил под местный стандарт красоты, будучи слишком худым — кожа да кости (невесты смотрели на это безобразие и думали, что на етой скотине далеко не уедешь, либо, что не лучше, что добрый молодец болен и скоро помрет), слегка непропорци╜онально сложенным и не хвастливым.
Говорят, — сам себя не похвалишь — никто тебя не похвалит. Совершенно, кстати, правильно. Юный грешник Вьюн всегда уповал именно на это, и никогда еще не промахивался.
Однако по сравнению с Арненом Хэйнар казался просто верхом распущенности. Тот вообще словно дал обет безбрачия — к лицам любого пола относился равно спокойно и внимательно. Он вообще казался настолько спокойным, что Хэйнара не покидало ощущение, будто он прикидывается.
Кстати, Арнен по местным меркам был совсем недурен собой, лет пять назад девушки вешались на него, как на дерево, но потом отступились и дали старшему писарю весьма точное в этом смысле прозвище "Монах".
Арнен был, можно сказать, завидным женихом — еще бы, старший писарь! За таким не пропадешь. Грамотный... Ему было уже тридцать пять — давно пора бы жениться, и Хэйнар про себя сомневался — может, с ним что-то не то?

Так, Вьюн ушел за час до заката. Арнен и Хэйнар еще немного поспорили, копируя одну из книг, и уже собирались закрывать "Двухгрошовое перо", когда...
Он вошел, даже не сняв капюшона, закрывавшего верхнюю полови╜ну его лица. Из-под ткани выбивались светлые, почти белые волосы. И Хэйнар мог бы поклясться, что проданная стариком книга дрогнула под его рукой.
-Чем обязаны? — устало спросил Арнен, указав ему на стул.
-Мне надо скопировать один документ, — сказал пришелец негромко, и его глаза сверкнули из-под капюшона зеленоватым, почти кошачьим огоньком.
-Большого объема?
-О, нет. Совсем нет. Всего две страницы. — Он вытащил из-под полы старый-старый лист пергамента, написанный с двух сторон.
-Вот он. Когда будет готово?
-Зайди дня через три... Устраивает?
-Устраивает, — сказал незнакомец и вышел, завернувшись в плащ и даже не спросив цену.
-А деньги-то у него есть? — запоздало спохватился Хэйнар...


"Когда она открылась в первый раз, я ничего не понял. Там были какие-то обрывки из чьего-то путешествия. Оно захватило меня — но не потому, что было интересным, а потому, что я кожей чувствовал правду, что все это — было... И я пытался открыть книгу каждый вечер.
Потом..."


-Что там хоть такое? Список его любовных побед?
-Подожди, — сказал Арнен, отдернув лист от цепких пальцев Хэйнара. — Не то лист из какой-то книги, не то... Черт, я такого еще не видел. Похоже на сочинение какого-то сумасшедшего...
Хэйнар наконец вырвал пергамент из рук старшего писаря и быстро отбежал с ним к окну. Там было еще достаточно светло, чтобы разглядеть буквы и без свечи.
-Ну-ка...
Он вчитался и чуть нахмурил брови:
-Что за...
И Хэйнар едва заметил, что читает вслух...

«...Он появился непонятно откуда. Нечто в его облике наводило на мысль о безумии — то ли странно-яркая одежда, неожиданно подчеркивавшая красоту его лица, то ли какая-то неправильная манера говорить и двигаться. Городская стража не хотела впустить его, и никто не знает, что в конце — концов произошло, но странный человек вошел в город в сопровождении двух стражников, в глазах которых светился фанатизм. Необычная троица проследовала мимо удивленных горожан прямо ко дворцу правителя.

Князь, надо сказать, был совсем не рад, что его оторвали от дел, однако выслушать странного пришельца согласился — мало ли что.
Человек сделал стражникам знак отойти (они повиновались), учтиво поклонился и, спросив у князя позволения говорить, представился:
— Мой князь, я не помню имени, данного мне при рождении, но люди зовут меня Велящим. Я принес вести, но позволь мне прежде петь перед тобой, как поют менестрели ваших земель.
Не дожидаясь разрешения, он снял с плеч лютню и запел.

Пожалуй, бесполезно спрашивать даже у придворного летописца, что было дальше. Но когда странный человек вышел из палат князя, за ним следовало больше пятидесяти человек, включая побросавшую свои копья стражу. Все смотрели на Велящего с фанатичным блеском в глазах. Если он бросал на кого-то взгляд, лицо счастливца расплывалось в улыбке преданности и обожания.

На следующий день о нем говорил весь город. По улицам рыскали обеспокоенные толпы.
Если в каком-нибудь кабаке кто-то говорил: "А еще он...", все сразу понимали, о ком идет речь и заинтересованно оборачивались. Иные отрицали свой интерес ко всему происходящему и старались доказать другим (а прежде всего — себе), что Велящий — простой бродяжка, не стоящий слова доброго, а мир просто съехал с катушек.
Но в глазах их уже поселился вс╦ тот же странный фанатичный блеск.

На верхней галерее уже пустого дворца стоял князь, и с мучительным усилием пытался выбрать между долгом и желанием присоединиться к остальным. Он ненавидел себя за слабость, Велящего — за Силу, судьбу — за немилость, город — за толпы и хаос...
Он смотрел в зеркало, видел свои полные нездоровой тоски глаза, отводил взгляд в отвращении к самому себе и...
...И останавливал свои ноги на полпути к выходу. Единственная еще трезвая мысль его была:
"За что?"

Велящий смотрел на все это своей безумной, но тем не менее почти оскорбительно красивой улыбкой, из-за которой все женщины города готовы были повыцарапывать друг другу глаза.
Многие молились ему, как богу, и последовали бы за ним хоть на край света, не задумываясь.
Спустя два дня, ночью, он собрал народ на городской площади. Свет факелов бросал неровные отсветы на казавшиеся безумными лица.
Велящий стоял на ступенях центрального храма, освещенный сразу десятком огней, в гордой позе, делавшей его в иных глазах почти высшим существом.
Он поднял руку, и толпа затихла, внимательно слушая каждое слово.
— Я собрал вас здесь, — сказал он. — Чтобы сообщить добрую весть, и повести за собой всех, кто ни пожелает. Повинуйтесь своему сердцу, делайте не думая, и сможете стать равными мне.
Толпа заинтересованно шевельнулась.
— А пока я прошу у вас позволения спеть вам, как менестрель, как простой человек, как любой из вас.
Люди потянулись к нему почти единым движением, однако еще не вполне понимая, что происходит.
Велящий изящным медленным движением взял в руки лютню...

"В этот год странным образом исчезло население нескольких городов, оставив на месте все ценности, весь скот. Не нашли даже мертвых тел, не говоря уже о людях, которые могли рассказать что-нибудь о произошедшем. Среди них были города...(...)"

Из поздних хроник.

...По дорогам страны брел человек в богатой, но грязной и рваной одежде, совсем худой и измученный. Но людей удивляло совсем не это. В глазах его светилась тоска, граничащая с безумием. Казалось, шаги его подчиняются какому-то резкому ритму, словно бы он слышал недоступную для других песню. Не до конца погасший разум иногда просыпался в нем, и тогда тоску в глазах сменяла ненависть. Тогда рука его нащупывала спрятанный под плащом кинжал.
"Одумайся," — говорили ему.
Но он шел дальше...»

-Фу, какая гадость, — передернуло Арнена. — Для детской сказки что-то слишком мрачно... Да просто омерзительно! Наверняка выдумка какого-нибудь чернокнижника, чтобы напугать людей.
-Что-то я не слышал ни про каких велящих, — поддакнул Хэйнар. — И про пустые города тоже.
—Это как раз было, — скривился Арнен. — Довольно далеко отсюда, правда... На юге. Но эти города опустошены чумой... И потому никто туда не заглядывал долгое время. А когда люди стали наконец заходить туда, то звери даже и костей не оставили от умерших. Но чтобы выдвинуть такую странную версию... Прямо таки страшную... Нет, надо быть сумасшедшим.
-Кто он, интересно, такой, этот заказчик? — с мрачной задумчивос╜тью спросил Хэйнар. — Может, он и есть чернокнижник? Какой-то он странный.
-Чего ты в нем странного нашел?
-Да он даже капюшона не снял, когда вошел! — почти вскочил Хэйнар. — По-твоему, так делает честный человек, которому нечего скрывать? И вообще, он весь какой-то странный был... Волосы, вроде, седые совсем, а голос и руки — молодые...
-Да это ты просто с ума сходишь, — снисходительно-насмешливо подначил его старший писарь. — Все ненормальные так — чуть осень или весна, так у них крыша съезжает. В деревне, откуда родом моя мать, был один сумасшедший...
-Наверное, твой отец... Да ну тебя, — решил обидеться Хэйнар. — Я пошел спать.
-Иди себе... Да положи под бок какую-нибудь бабу — небось, сразу мозги на место встанут.
-Ага, вон ко мне очередь баб стоит на улице — и все только об этом и мечтают.... И вообще, откуда ты взял, что у меня мозги именно там?
Арнен, не вставая из-за стола, отвесил своему подчиненному хорошего пинка.
-Давай вали отсюда, пока я совсем не разозлился. Да книжку свою забери, пока я ею печку не растопил... И не забудь завтра прийти сюда с утра, а то без обеда оставлю.
Хэйнар удержался от соблазна потереть ушибленное место и с гордым видом покинул "Двухгрошовое перо". Идти ему было недалеко — около получаса до дома, где он снимал у бабки комнату, а вернее, чердак.
Писарь дружелюбно подмигнул новенькому блестящему месяцу и бодро зашагал вдоль стен по мостовой, мимо слабо светящихся окон. Ему надо было пройти по Кривой улице до квартала, который назывался почему-то Тещина Милость, хотя настоящее название его было совсем другим. Но если уж в народе чему-то давали прозвище, то было оно как правило, метким и ехидным. Так, наряду с Тещиной Милостью существовали еще Задворки, Нахальня, Могилка, Болотце, Ящик, Дыра, Пьяный квартал, а самым непонятным было название северо-восточного конца города — Пятка Сотника. К сожалению, время стерло эту несомнен╜но увлекательную историю из голов жителей, так что откуда оно взялось, сказать теперь было невозможно.
Хэйнар шел домой, и было ему отчего-то уютно на этих улицах, нынешней осенью тихих и почти безлюдных. Жителей, вроде, не убавилось, но почему-то никто не устраивал дебош даже на этих окраинах, относительно редко посещаемых стражей.
В этом-то хорошем расположении духа Хэйнар и собирался улечься спать, хотя было еще совсем рано — звезды только-только начали проступать в глубокой осенней синеве неба. А птицы собирались уже на юг, и даже людские души рвались за ними куда-то...
Он влез по лестнице на чердак, собираясь не зажигая света раздеться и сладко поспать до утра. От Вьюна он избавился, хвала небесам, и он теперь не будит никого по ночам своими вечными девицами. Бабка-хозяйка была тихой, как кошка, хотя иногда и не спала по ночам. К жильцу она не придиралась — лишь бы платил вовремя да пожаров не устраивал.
Он и не устраивал, хотя обожал сидеть при свечах и топить маленькую железную печку, стоявшую у него. Чердак был хороший, теплый и просторный, и даже зимой здесь не было сквозняков. Помимо маленькой собственной печки здесь была еще труба от бабкиной печи снизу, и от нее тоже шло тепло. Рядом с этой трубой Хэйнар обычно и спал.
Тут стоял даже настоящий стол, и иногда, когда работы было много, молодой писарь копировал здесь книги.
Но главной гордостью Хэйнара была настоящая, большая и пушистая волчья шкура. Он сам убил этого волка, правда, скорее от испуга, чем от охотничьей удали. Тогда ночь застала их за городскими стенами — в компании с Вьюном, и спать бы им в волчьих желудках, если б не близкая деревня...
Возможно, лучше было бы устроить из этой шкуры постель, но Хэйнар повесил ее на единственную прямую стену у себя — на перегородку между своей половиной и бабкиной кладовкой.
Кроме стола, постели (без всякой кровати, разумеется) и пары чурбаков для сидения, здесь почти ничего не было, и молодой писарь тем более испугался, когда наткнулся на что-то мягкое в темноте.
А когда его схватили чьи-то руки, он вообще чуть не помер от страха, и, разумеется, тут же заорал бы, если бы жесткая ладонь не накрыла ему рот.
-Тихо, — прошептал этот загадочный кто-то. — Я не сделаю тебе ничего плохого, только не шуми. Ладно?
Хэйнар попытался кивнуть. Он совеем ослабел от страха и еле держался на ногах — отчасти, этому помогали сильные руки незнакомца. Ладонь переместилась с губ на горло, готовая чуть что...
-У меня нечего взять, — прохрипел писарь. — Забирай, что найдешь...
-Я не грабитель. Мне нужна только одна вещь...
-Книга? — внезапно догадался Хэйнар.
-Точно. Она у тебя?
-В конторе оставил, — честно признался писарь. — Я даже не знаю, что она такое...
-Хорошо, — тихо сказал голос, но все же в нем были слышны нотки угрозы. — Даже если ты врешь... Все равно, избавься от нее. Она опасна!
-Книга? Мы об одном и том же говорим? — Хэйнар постепенно обретал утраченную уверенность.
-Вокруг нее начинают происходить странные вещи. Очень странные... Скоро ты сам убедишься... Избавься от нее!
Человек отпустил писаря и в один прыжок оказался у приставной лестницы, по которой влез сюда Хэйнар. Мелькнул гибкий силуэт — ночной пришелец не стал тратить время на то, чтобы спускаться, а просто спрыгнул вниз. Абсолютно бесшумно.
Писарь тихо выругался и подумал про себя, что звать на помощь теперь будет глупо.


"Он пришел ночью. Я страшно испугался тогда, может, потому, что не ожидал нападения в собственном доме, да еще потому, что человек всегда ждет от темноты подвоха, и когда что-нибудь происходит, то до смерти пугается. Все-таки хорошо, что он не зажег света — тогда бы я, наверное, вообще помер со страху..."


Хэйнар зажег наконец свечку и отлил себе вина из бурдюка. Ничего не пропало, все было на своих местах.
Начинают происходить странные вещи? Черт возьми, да вокруг него УЖЕ происходят странные вещи, весь этот дурацкий вечер! Что может быть страннее этого визита?
Писарь почувствовал приятную расслабленность и налил себе еще вина, а потом пошел и закрыл дверь на чердак на засов.
Вот так.
А потом снова налил себе вина.

2 день.

Наутро он проснулся с головной болью.
"Ну, Хэйнар, ты не нашел ничего лучше, чем напиться со страху", — сказал он себе и, еле шевелясь, сполз вниз и окунул голову в стоящую возле угла дома бочку с дождевой водой.
До "Двухгоршового пера" он не дошел, а доплелся. Глупо было надеяться, что Арнен ничего не заметит...
Но Арнен не заметил. Сегодня он был спокойнее обычного, и по одному этому было понятно, что что-то случилось. Вьюн, однако, ничего не заметил — по лицу его блуждала глупая улыбка счастья. У младшего писаря был один неисправимый недостаток — он был страшно влюбчив.
-Она, конечно, ответила взаимностью, — привычно буркнул Хэйнар, заметив это.
Глупая улыбка не исчезла.
-Я женюсь. Теперь точно женюсь...
-В который раз? — ехидно спросил его Хэйнар, злобный с похмелья. — С тех пор, как Толстуха лишила тебя невинности, прошло пять лет — и с тех пор ты собирался жениться раз двадцать.
-Врешь!
-Пятнадцать, — поправился его ехидный собрат по профессии, прикладывая ко лбу холодную чернильницу, слава богу, закрытую.
-Ну и что! А ты всю жизнь так с бабкой и проживешь! -Хэйнару таки удалось его раздразнить. — Ты голую женщину видел хоть раз?
-Видел. Не хуже тебя разглядел.
-Когда мальчишкой к баням бегал подглядывать?
-ТИХО, — оборвал их Арнен, и оба немедленно заткнулись.
Старший оглядел их обоих с ног до головы, а потом сказал:
-Кажется, у нас проблемы. И ты, Хзйнар, по-моему, знаешь, о чем я говорю.
Тот сразу помрачнел, вспомнив вчерашнее происшествие, а Арнен продолжал:
—Он приходил ко мне — кто-то очень странный, я не видел его в темноте. Но это было страшно. Он потребовал книгу... Ту самую. Я был вынужден ее отдать. Но что-то мне подсказывает, что эта история еще не кончилась...
-Да вот же она, — немного растерянный Хэйнар стащил книгу в черном переплате со своего стола. -Буквы те же —"Хестре Агвас... " Может, он не ту забрал?
Писари растерянно переглянулись.
-Нет, — сказал Арнен. — Именно эту — я помню, где она лежала, и других там не было... И он взял ее.
—Может, это был тот самый, что принес вчера тот странный текст про Велящего? Ведь никто больше не мог увидеть эту чертову книжку...
-Нет, — возразил Арнен. — Голос другой. Почти на октаву ниже и какой-то... мрачный.
Вьюн посмотрел на них как на ненормальных. Он не знал ни про вчерашнего посетителя, не пожелавшего снять капюшон, ни про человека из темноты.
-Что-то случилось?
-Дошло, — вздохнул Арнен. — Ну хоть ты-то ни во что не влез?
По лицу Вьюна опять расползлась глупая улыбка.
—О, небеса! — воселикнул горестно Хэйнар и сел за свой стол, чтобы скопировать странный текст, принесенный вчера челсвеком, не пожелавшим снять капюшон.
Хватило его ненадолго, и дойдя до слов "...учтиво поклонился и, спросив у князя позволения...", писарь уставился в окно. Отсюда было хорошо видно южную стену крошечной Старой крепости, которая находилась в центре города, и раньше (о-о-очень давно) была только заставой, где стоял небольшой гарнизон.
"Двухгрошовое перо" находилось на Белой улице, на краю Торгового угла, на стороне, дальней от ворот и ближней к Площади, и потому здесь вечно таскались все, кому не лень.
Хэйнар поглазел на прохожих, потом на башню, потом снова на прохожих, а потом у него затекла шея, и он перевел глаза вниз, на стол. Пошевелил перья, поправил манускрипт о Велящем, а потом посмотрел на книгу в черном переплете с серебряными буквами и протянул руку, чтобы, на всякий случай, попытаться открыть ее снова.
Ей-богу, с похмелья так не удивляются люди, как удивляются они обычно. А потоку писарь не почувствовал никаких изменений в своем внутреннем похмельном штиле, когда книга наконец открылась. Он даже не изменил выражения лица, тем более не подпрыгнул и не закричал: "Смотрите!", он просто пододвинул ее поближе, едва не опрокинув чернильницу, и попытался разобрать ровные строки старинного шрифта. Перед глазами все поплыло, и он словно вьявь увидел ночь, и луну, и узкие улочки незнакомого грязного городка...
Страницы открывались странно: не одна за другой, а в своем, каком-то непонятном порядке, так что почти невозможно было понять, с ком или о чем же все-таки идет речь.
Но он видел все настолько отчетливо, что даже не нуждался в этом, и почти чувствовал прикосновение неведомого времени и места...


"Не знаю, что было со мной. Это походило на опьянение или на яркий, красочный бред, который еще долго не отпускал. В первой раз это не было законченной историей: кто-то — вероятно, сама книга — просто показывал мне обрывки жизни одного из своих героев. Но я потом долго еще не мог понять, там я или здесь. Это и прекрасно и ужасно одновременно..."


Книга захлопнулась, смахнув со стола облачко пыли. Хэйнар сидел с пустыми глазами, ничего не видя перед собой, пока наконец это не заметил Вьюн.
Он помахал раскрытой ладонью перед лицом своего собрата по профессии:
— Эй, Хэйнар! С тобой все в порядке?
Взгляд медленно сфокусировался. Хэйнар помотал головой и ошеломленно посмотрел на книгу.
— Она живая, — прошептал он тем самым "театральным" шепотом, который слышно на полет стрелы в любую сторону.
Арнен обернулся, собираясь отчитать подчиненных за безделье, но увидел ощеломленные глаза Хэйнара и озадаченные — Вьюна, и перехватил проповедь на первом слоге. После нескольких секунд напряженного молчания он все-таки спросил:
— Что тут у вас случилось? Хэйнар, на тебя что, "Алхимия" упала?
Вьюна это развеселило — "Алхимия" была огромной книжищей, которую один человек мог поднять лишь с большим трудом, и если б она на кого-нибудь упала, то сотрясение мозга было наименьшим, чем несчастный мог отделаться.
Хэйнар, однако, даже не моргнул. Он сидел так же, глядя перед собой и вцепившись в край стола.
— Я был там, — сказал наконец он и, как показалось, с трудом поднял голову. — Я открыл книгу.
— Вот эту?
— Да. Вот эту.
Вьюн взял указанную вещь со стола и попытался заглянуть под обложку.
— Не открывается... Может, тебе с похмелья померещилось?
— Может, — ответил Хэйнар без выражения.
Арнен достал из кошелька на поясе пару медных монет и сказал Вьюну:
— Сбегай на угол, принеси ему пива. А то он со своей книжкой сойдет с ума быстрее, чем ты со своими девицами.
Вьюн взял с полки большую кружку и исчез за дверью — идти было недалеко, буквально в соседнюю дверь.
Арнен же встал, подошел к столу Хэйнара, посмотрел вниматель╜но на него. Потом на книгу. Уселся на угол и спросил:
— Это правда, то что ты сказал?
Писарь поднял на него страдальческие глаза и ответил:
-Да. Я и во сне никогда такого не видел. Все так реально... Будто на самом деле. Надо записать, — спохватился он и вытащил чистый лист бумаги.
— Подожди, — Арнен накрыл его руку своей. — Что ты видел?
— Я лучше запишу. Я все равно не смогу рассказать... Да и написать так, как там, тоже.
-А работа?
-Ой, Арнен... Извини. Но я... я быстро.
Старший писарь вздохнул и забрал манускрипт с его стола:
— Хорошо, я сам сделаю. И не забудь дать мне прочитать то, что у тебя получится. Мне, в конце концов, тоже интересно.
Хэйнар кивнул и взял перо. Подумал, вспоминая, и наконец вывел:

"Заблудился.
Он шел по грязной боковой улочке..."

И его рука залетала как безумная, записывая появляющиеся в голове слова, даже не заботясь с том, сможет ли кто-либо вообще прочитать потом написанное им. На странице появлялись мелкие брызги чернил и даже целые кляксы, но Хэйнар просто не обращал на это внимания.
Вернулся Вьюн, посмотрел на него, потом — вопросительно — на Арнена. Тот знаком велел ему поставить принесенное пиво на стол Хэйнару, он подчинился, а потом выразительно покрутил пальцем у виска.
— Иди, поищи для меня ссылки на Великую Чуму, — тихо попросил его Арнен. — Ты сейчас все равно без дела. Особенно обрати внимание на "Северную Хронику", пожалуйста.
— Ладно, — ответил Вьюн и с обреченным видом взял стремянку и полез к верхним полкам, время от времени чихая от поднимающейся пыли.
"Двухгрошовое перо", конечно же, не было книжной лавкой, но порой здесь можно было найти довольно странные экземпляры, которые даже в библиотеках встречались нечасто. В этой стране существовало книгопечатание, но оно было отчего-то не в моде, хотя ручное копирование книг в конечном счете обходилось несколько дороже и было процессом довольно долгим.
"Северная Хроника", кстати, была именно напечатана, а потому встречалась довольно часто и совпадала с прочими экземплярами в точности, что о переписанных вручную книгах обычно нельзя было сказать.
Переписчики, копировавшие книгу не на заказ, а для себя или для городских библиотек, просто обожали дописывать что-либо от себя или выбрасывать ненужные, по их мнению, куски. Эти экземпляры, в свою очередь, попадали в руки следующих графоманов, и так далее... Дело доходило до такого, что однажды Арнен держал в руках два довольно толстых тома с одним названием и одного автора, которые совпадали в пяти, что ли, местах.

...Когда Арнен поднял голову от отвратительного повествова╜ния о Велящем, он увидел, что Хэйнар спит, уронив голову на исписанный лист бумаги, а капли чернил, стекающие с валяющегося рядом пера грозят перекрасить часть волос уснувшего из соломенного цвета в черно-фиолетовый.
Арнен вздохнул, убрал перо, сыпнул на чернила горсть песку и осторожно вытащил из-под щеки Хэйнара исписанные листы. Почерк был крайне коряв, а кроме того, бумага была тут и там запятнана кляксами. Старший писарь сел к окну и углубился в чтение.


«...Ветер и пламя, горячечный бред,
Серость за окнами прячет рассвет,
Время наткнулось на жертвенный нож,
Злоба и слабость, забвенье и ложь,
Это Проклятый Город...

1.

Заблудился.
Он шел по грязной боковой улочке, пытаясь унять дрожь в теле. Ему везде мерещился бледный знакомый лик, слышался жуткий шорох.
Ригар шел быстро, правда, сам не знал, куда.— Людов был много запутаннее, чем казался, а все грязные боковые улочка похожи одна на другую. Быстро темнело.
Тьма в запутанных неосвещенных кварталах с их вечными скрипами и тресками эффективно наводила на мысль о сверхъестественном, а Ригару за этим не надо было далеко ходить. На каком-то перекрестке он остановился и огляделся. Стражи не было и в помине — какой нормаль╜ный патруль полезет в трущобы? Пусть его творят что хотят эти нищие, кому какое дело?
Тем не менее было тихо. Чем это опаснее, тем меньше народу желает поискать на свой зад приключений, и Ригар пока не видел нико╜го. Отсюда нельзя было разглядеть ни центральной башни, ни городских стен — из узких щелей между домами можно было увидеть разве что редкие звезды.
Из-за черного силуэта какого-то дома выглядывала ущербная луна. Казалось, что она злобно ухмыляется.
Повинуясь непонятному желанию (а может, то было странное озорство), Ригар достал из-за пояса флейту к заиграл на ней — вначале неуверенно и тихо, а потом все громче... Высокие ноты поднимались к самой луне, складываясь в мрачную, полубезумную музыку. Он пошел по улице в направлении луны, боясь, что не выберется отсюда до утра. Ригара научили ориентироваться в лесу и в городе. Ориентироваться в трущобах он не умел.
Он уже даже не был уверен, что это не сон, а потому почти не удивился, когда услышал звук второй флейты откуда-то, вроде слева, но эхо перепутанных стен так искажало звук, что он казался идущим со всех сторон.
Голоса флейт переплетались, догоняя друг друга, и Ригару казалось, что второй ночной музыкант приближается. В какой-то момент он почти испугался — показались, что сейчас из-за угла тихо выплывет фигура в черных шелках с холодным лицом, освещенным луной, и белой костяной флейтой в руках...

Из-за угла вышел человек в светлой одежде, с почти белыми в свете луны волосами. Ригар вздрогнул от неожиданности, но пошел навстречу. Людей можно было не бояться, особенно если ты только что в зубах не держишь какого-нибудь оружия.
Они продолжали играть, хотя подошли друг к другу довольно близко, Ригар испытал непередаваемое облегчение, увидев перед собой человека. Мрачная загадочность ночи отступила в тень, луна уже не казалось злобно ухмыляющийся пастью, а музыка двух флейт обрела спокойствие. Наконец она слилась в один дрожащий звук и погасла.
- Я не сплю? — неожиданно для себя спросил Ригар.
- Не знаю, — пожал плечами тот, — Я, например, никогда не уверен, что не сплю. Лукалайн, — вдруг поклонился он.
- Ригар.
- Ты, случайно, не знаешь, как выйти к центральной башне?
- Сам хотел спросить о том же, — рассмеялся Ригар.
Никакой драки не предвиделось. Мир...

Так, пытаясь найти дорогу совместными усилиями, они разгово╜рились. Лукалайн постепенно вытянул из Ригара всю историю его бегства с Солнечного, тот умолчал только о холодной тени в черных шелках.
Сам Лукалайн был на вид не старше молодого Ар-Райса, но что-то в нем наводило на мысль о несколько более солидном возрасте, хотя сам он о себе почти ничего не сказал.
Бродяга. На жизнь зарабатывает чем придется. Беднее последне╜го нищего. Сейчас куда? Наверное, в Старград. Слышал? Ну и зря. Что надо? Секрет.
У Ригара забрезжила сумасшедшая идея напроситься в попутчики — чем в Людове штаны протирать, можно и на свет посмотреть.
Лукалайн в ответ на осторожный вопрос только хлопнул его по плечу и рассмеялся.
- Не век же тебе здесь сидеть. В этом городе и кот со скуки сдохнет... Если торговцы раньше шкуру не спустят.

Ходить пешком Ригар не любил. Бегать — другое дело, а еще лучше — на лошади или морем...
Да только моря не было и в помине, а плавать по реке вверх по течению — весьма сомнительное удовольствие.
А лошадь... Да у какого же бродяги есть лошадь?
Солнце жарило немилосердно, хотя по меркам Ригара, было еще утро. Для Лукалайна утро начиналось с рассвета, а солнце, казалось, было ему нипочем. Ясно, что он уже довольно долго жил вне городов — кожа его была почти кофейного цвета, а волосы выгорели добела. По крайней мере, княжич еще никогда не видел никого с таким естественным цветом волос... Только глаза весело сверкали благородной лиственной зеленью.
К полудню Ригар уже падал с ног. Лукалайн тоже шел медленнее. Приметив неподалеку рощу, путники устремились к ней.
Тут же обнаружился ручей, впадавший в небольшое озерцо. Лукалайн в момент скинул с себя одежду, зашел в воду... И тут же провалился по пояс. Ригар усмехнулся и нырнул прямо с берега.
Через полчаса, тяжело дыша, он выполз на камень, нагретый солнцем. Лукалайн, отфыркиваясь, всплыл посреди озера.
- М-м... — промычал Ригар, — а может, хватит на сегодня прогулок? Мне это место уж больно нравится.
- Лентяй, — с притворной строгостью заклеймил его Лукалайн и брызнул на "лентяя" холодной озерной водой.
- Ах так! — подпрыгнул Ригар. — Ну сейчас я тебя...
И они остались.

Не смотря на адскую жару днем, ночь была довольно прохладной. За деревьями виднелась луна, еще более обкусанная, чем накануне.
Лукалайн и Ригар сидели по разные стороны костра и терпеливо ждали, пока закипит вода в котелке.
Неожиданно неподалеку раздался вой, до того насмешливый, что казался голосом разумного существа.
Ригар вздрогнул и спросил:
- Здесь волки водятся?
- Волки? — Лукалайн расхохотался. — Волки!? Да здесь саранча давно передохла, не говоря о волках... Да балуется кто-нибудь, кнута на них нет...
Но Ригар все-таки придвинул к себе меч поближе. Поплотнее закутался в плащ и зачерпнул горячей еще воды из котелка. Через полчаса сон таки сморил его, и проснулся он только на рассвете — в обнимку с собственным мечом возле еще теплых углей. Вставать было лень, но Ригар знал по опыту — раз проснулся утром под открытым небом, то заснуть снова будет тяжелее, чем встать. А потому поднялся, раздул костер, принес воды.
Лукалайн все спал, укрывшись плащом с головой. Ригар пихнул его в бок, но ответа этим не добился.
Он сдернул плащ и насмешливо фыркнул — плащом была прикрыта вязанка хвороста.
- Ну, знаете!
Ригар уселся на вязанку и стал ждать.
Через полчаса из-за прибрежных камней, мирно позевывая, вышел Лукалайн.
- А-а, проснулся... Ну, с добрым утром...
- Утро добрые не бывает. А где это тебя, интересно, носит с утра пораньше?
Лукалайн с почти смущенной улыбкой поднял левую руку — какая-то небольшая птица замахала крыльями, пытаясь вырваться из пальцев.
- Поймал...
Ригар чуть не уронил котелок с водой.
- Поймал!? Ты хочешь сказать — голыми руками? Слушай, ты что, летать умеешь?
- Да нет. Она просто... ну... Не совсем еще проснулась.
Княжич пожал плечами. Сам он лет в двенадцать — тринадцать пробовал ловить птиц, и с тех пор преисполнился уверенности, что без силков это невозможно.
- Ну хорошо. Сварим или так есть будем?
Тут уже Лукалайн чуть не выронил птицу.
- А зачем ее есть? Тут кроме перьев-то и нет ничего...
- Тогда зачем сна тебе?
- Красивая. Смотри...
Он осторожно посадил птицу себе на плечо. Она тут же вцепилась в зеленую плотную ткань рубахи Лукалайна. Желтые и темно-красные перья легли на положенные места.

2.

В чадящем мареве едва можно было угадать диск солнца. Над Старградом стоял туман, но не тот влажный белесый туман, какой бывает ранним утрам на полях, а словно гарь с горячей пылью, как после лесного пожара.
- Знал бы, не пошел бы никогда, — дернулся Ригар. — Не нравится мне этот город. Даже снаружи.
В воротах ухмылялись два стражника. Физиономии их были такими, что Ригар почувствовал острое желание врезать им чем-нибудь длинным и острым по шее.
- Откель? С собой что имеете?
Ригар полагал, что и без того хорошо видно, что с собой у них кроме порядком пообтрепавшейся одежды ничего нет.
- С Людова, — ответил он.
Стражники переглянулись, усмехаясь.
- Ну, добро пожаловать в Старград, северяне... Ступайте, что ли...
Лукалайн заподозрил, что причиной подобной поспешности был подъезжавший сзади караван какого-то купца. Старград считался своего рода столицей ближайшей округи на несколько дней пути во все стороны.
Они довольно спешно пошли по главной улице, оглядываясь кругом.
Если в Людове только трущобы пользовались дурной славой, то Ригар сказал бы, что Старград целиком, от северных ворот до южных, заслуживает очень, очень, очень дурной славы.
Город был поставлен крепко, надолго, и сам по себе был даже красив. Разве что все дома, стены и даже крыши были однообразно темно-серыми.
Но стены казались здесь отвесными, угрожающе нависшими, а небо, там где его было видно, словно давило на голову. Слух непривычного человека был бы подавлен странным двояким ощущением одновременно громкого шума и звенящей, зловещей тишины...

...У хозяина гостиницы были мутные пьяные глазки, а говорил он с приторной вежливостью, рассчитанной на самолюбивых постояльцев.
- Девиц на ночь надо? — сразу и напрямую спросил он. — А то к ночи всех разберут, и благородным господам, — он мельком глянул на их пыльную обувь и грязную одежду, — может ничего не достаться.
Ригар глянул на одну из "девиц", судя по всему, давно таковой не являющуюся, и брезгливо отвернулся. Хозяин улыбнулся с понимающим видом:
- Не желаете, как желаете...
Он взял с них деньги за будущую ночь и отвернулся.

3.

- ...Знаешь, жил говорят, старик, и было у него три сына. И когда пришел черед ему умереть, позвал он всех троих и сказал:
"Зарыл я в своем саду клад, да не помню, где. Кто найдет, завещаю все ему."
С тем и помер.
Старший сын взял лопату и пошел копать. Второй взял огонь, пошел к святыне и начал молиться о знамении, чтобы клад найти. А младший улегся спать под дерево. Знаешь, кто нашел клад?
- Вряд ли последний...
- А вот он-то как раз и нашел. Ему приснился сон о кладе, он просто пошел и взял его. Тот, кто пошел молиться, сдвинулся на почве свей веры, а старший на вскопанной земле посадил виноградник, и тем жил. Вот такая сказка...
- Ну и какая в ней мораль? Что все само в рот упадет?
- Нет. Смысл в том, что трудом добывается лишь пропитание, а сокровища даются только даром... А уж молиться и вовсе бесполезно. Сильных просить без толку...
- Что ж, теперь буду знать...»

"Чертовщина какая-то, — подумал Арнен, положив листы обратно. — Старград? Где это? Может быть, Старшенгар? И сколько веков прошло — Три? Пять? Десять? Откуда тогда эта странная книга — "Hestre Agvas Saenen"?..
Какие-то обрывки... "Ригар" — кажется, это имя одного из родов времен Четырех Княжеств... Но это ж небо знает, когда было! Даже камней от той эпохи не осталось. А уж книг..."
Он с трудом перенес на стол тяжелую "Северную хронику" и открыл начало. Арнен помнил вторую главу почти наизусть — этот труд был единственным, не содержащим распространенных баек и религиозной чепухи, зато приводил сведения, которые можно было найти в немногих уцелевших документах.
Там было написано так:

"Примерно за пять веков до конца эпохи Одиночества все старые книги были сожжены, а оставшиеся экземпляры пополнили собой утраченную библиотеку Лайтан-Ара. Вероятно, она погибла во время потопа...
Из оставшихся отрывочных упоминаний ясно, что этому предшество╜вала эпоха Четырех Княжеств, продлившаяся около тысячи лет. Сие вызывает сомнения, поскольку..."
Арнен пролистал еще несколько страниц и прочел: "Падение Четырех Княжеств было связано с появлением некоего Разрушителя, который завоевал Солнечный (Саэнэн), свергнув существовавший порядок..."

Далее приводился список погибших предводителей родов, за ним — список офицеров армии Разрушителя, в котором встречались уже и простонародные имена — Бондарь, Ярушник, Диколес и так далее, наряду с благородными северными. Совершенно честно приводилось все, что уцелело в огне, воде и руках переписчиков, а это не очень много.
Но даже имени Разрушителя не было здесь — видимо, когда-то раньше само собой разумелось, что его знают все.

Так когда же все это было, то, что вычитал в странной книге Хэйнар? До или после времени Разрушителя? Сейчас, почти полторы тысячи лет спустя, это невозможно было узнать. Хотя, если Хэйнар прочитал что-то, может, удастся узнать больше?
Мистика какая-то...
Арнен наконец оторвался от книги, когда увидел, что дневной свет угасает, и буквы становятся трудно различимыми. Он зажег свечу, а потом огляделся.
Вьюн самым позорным образом заснул с какой-то книжкой на коленях, и, видимо, просыпаться не собирался. Хэйнар тоже спал, но беспокойно, то и дело дергаясь и словно бы порываясь что-то сказать. Арнен подошел к нему и потряс спящего писаря за плечо.
Хэйнар вскрикнул и наконец проснулся, оглядывая мутным испуганным взором окружающее. В неверном вечернем свете Арнену показалось, что глаза его мокры от слез.
— Нет. — пробормотал он. — Я не хочу! Я слишком молод, чтобы...
Старший писарь тряхнул его еще раз, и сознание Хэйнара наконец выпало в реальный мир. Он провел рукой по лицу, стирая остатки кошмара, и ответил на невысказанный вопрос Арнена:
— Мне снилось, что ко мне пришла Смерть и собирается забрать меня... Я спорил с ней, кажется. Уже не помню... А это что? Пиво?
Хэйнар схватил кружку и осушил ее с такой скоростью, что Арнен улыбнулся.
— Это хорошо, что мы забываем кошмары.
— Еще бы... Если б это было не так, то никто никогда бы не лег спать.
Арнен зажег еще несколько свечей, и стало заметно светлее.
— Что-то сегодня народу мало.
— Да никого и не было, — пожал плечами Хэйнар. — Я б проснулся. Ты не выглядывал на улицу — может, где пожар, или еще что? Куда люди-то все делись? Вьюн спит — жаль, сходил бы посмотрел. Может, там казнь публичная?
— Да их уже сорок лет не было. Негуманно это, мать их рас... Ладно. Выйди, спроси кого-нибудь.
Хэйнар стащил с вешалки плащ, накинул его на себя (было довольно прохладно), и вышел. "Двухгрошовое перо" находилось на пересечении Белой улицы и Южной, но писарь, повернув нос сначала в одну сторону, потом в другую, не увидел никого.
— Что ж у них там случилось, — пробормотал он и двинулся в сторону площади. До нее было минут десять, и Хэйнар решил, что потеряет немного времени, если прогуляется туда.
Однако уже через минуту он едва не столкнулся с Вихером, наемным городским стражником, и старым его приятелем. Вместо "привет" тот зашипел:
— Ты сдурел, Хэйнар! Ты что же, ничего не слышал?
— А что? — писарь встал столбом посреди улицы.
— А то! — Вихер подхватил его под локоть и завернул обратно. — То, что в городе чудовище!
— Какое? Оборотень?
-Сам ты оборотень. Не знает никто, как оно выглядит. Да не стой ты! Его видел один парень, да рассказать ничего не может — язык от страха отнялся, а сам он неграмотный, писать не умеет. Мычит и руками показывает... Никто ничего не понимает — то ли, глаза у него поперек разрезаны, а не вдоль, как у людей. Моргает он, наверное, интересно... И сам весь страшный, а больше понять ничего нельзя. Но представляешь, чем человека напугать надо, чтоб язык отнялся! Ладно, иди к себе в писальню, и чтоб нос до утра не высовывал... Это чучело вроде, людей ест... А кого ему еще есть? Пустили патрули, по пятеро и вооружены до зубов... В кольчугах и с арбалетами. И с сетями. А я домой, на улицу Стражи... Ух, страх-то какой! Ну, пока.
И Вихер прыжками понесся вдоль Торгового угла в сторону ворот. А Хэйнар оглянулся, потом открыл дверь "Двухгрошового пера" и юркнул в образовавшуюся щель, моментально захлопнув за собой дверь и заперев ее на засов.
— Ты чего? — удивился Арнен. — 3а тобой что, волки гонятся?
— Не волки... — ответил писарь и пересказал, что слышал.
Арнен махнул рукой:
— Да разыграл он тебя. Какое такое чудище? Да кто б его через ворота пропустил? Кто-нибудь с перепою, может, чего и увидел. Глаза поперек... Чушь.
— А может, у него и задница вдоль? — все еще сонным голосом спросил Вьюн. — Что ж вы меня раньше не разбудили: я тоже хочу посмотреть. Пойду, может, еще успею...
И младший писарь стал потихоньку подбираться к двери, но Арнен его остановил:
— Никуда ты не пойдешь сегодня. Может, чудовища там никакого и нет, а вот тебя с перепугу за чудовище могут принять... Тем более, что это наполовину правда. И на вилы поднимут, чего доброго. Что я потом твоим девицам скажу? Остаемся здесь на эту ночь, места всем хватит. Правда, наверх я вас не пущу, а здесь — пожалуйста, спите хоть до утра.
Хэйнар сразу же согласился, ему не очень-то нравилась идея идти домой по пустым темным улицам в одиночку. Вьюн же воспротивился (вероятно, из-за своей новой любви), но никто его слушать не собирался.
— Мартовский кот, — обозвал его Арнен.
— Монах, — не остался в долгу младший писарь, за что получил изрядного пинка при молчаливом согласии оставшегося в стороне коллеги.
Спать еще не хотелось. Хэйнар предложил разобрать образовавшийся бардак, и Арнен его поддержал, несмотря на то, что при свечах это неудобно. Однако, читать в полутьме — это не лучше, и они стали заниматься уборкой, смахивая пыль, накопившуюся с прошлого раза и укладывая ненужные пока книги на свои места.
— Бумаги мало осталось, — заметил Хэйнар, и Арнен кивнул. Бумага вошла в моду относительно недавно — всего около ста лет назад, до этого книги были на пергаменте. Но потом люди нашли достаточно дешевый способ производства бумаги — измельчали некоторые породы дерева в мелкую пыль, потом заливали жидким клеем, а затем укладывали под пресс, одновременно нагревая. Однако, тонкости этого дела были известны немногим, и потому производство бумаги считалось делом благородным и выгодным.
Для письма бумага была гораздо удобнее пергамента, хотя бы потому, что волосатой бумаги не бывает, а плохой пергамент встречался сплошь и рядом. А писать на небритой коже весьма неудобно, особенно плохим пером...
Что же касается книгопечатания, то бумага и подавно удобнее, тем более, что лист можно сделать практически любого размера.
Искусство это, как уже сказано, было не в моде, хотя продолжало постепенно развиваться: вначале вырезались целые деревянные страницы в зеркальном отображении (а занятие это долгое и трудоемкое, и если испортить хоть одну букву, то придется заново резать весь лист), потом стали делать отдельные буквы и набирать из них листы, а впоследствии дерево заменили на металл.
Однако ж затевать всю эту мороку ради одного-двух требующихся экземпляров не стоило, а потому мало кто решался на столь дорогостоящее мероприятие. В общем, Арнену и его подчиненным в ближайшее время безработица не грозила.

Первым выдохся Вьюн и бросил тряпку, которой он стирал пыль с верхних полок, как самый легкий из троих.
— Хватит с меня. Я писарь, а не убойщик.
— Ну да, писарь. От слова...
Вьюн примерился выбить скамейку из-под ног Хэйнара, но Арнен поймал его за шиворот:
— Если б не я, вы тут поубивали бы друг друга, наверное.
"Если бы тебя не было, он бы так не делал", — мысленно возразил Хэйнар, спрыгивая вниз.
— Может, будем спать? — подозрительно невинным голосом спросил Вьюн.
— Будем. Но сначала я вас двоих привяжу ремнями по углам — мне мой дом еще дорог. Хэйнар, твой знакомец ошибся, в городе два чудовища... И оба — в моем доме!!! Итак, кто из вас пойдет закрывать ставни?
Двое младших переглянулись и одновременно указали друг на друга:
— Он!
Арнен с кривой улыбкой достал монету.
— Хэйнар — лицо, Вьюн — спина.* (*Соответствует нашим орлу и решке. — прим.)
Он подбросил ее, поймал и медленно раскрыл ладонь.
— Бесстрашный воитель Хэйнар и его легенарный меч Железное перо отправляются в поход против чудовища!
— О, небо! — вздохнул "бесстрашный воитель". — Фонарь хотя бы взять можно?
— Бери, — охотно согласился Арнен. — Только масло вышло. Но ничего, им очень хорошо отбиваться от чудовищ с неправильными глазами... Только не разбей.
— Изверги, — обозвал их Хэйнар и отодвинул засов. — Не забудьте запереть ставни изнутри... Да не дверь, а ставни! Мне что-то не хочется ночевать там с чудовищами.
Он вышел наружу и стал закрывать ставни, примериваясь, чтобы металлическая петля на краю каждого из них вошла в паз, чтоб их можно было запереть с той стороны.
Он закрыл последний, и тут показалось, что кто-то за ним следит...


"Ты знаешь, что такое страх? Не та обычная боязнь многих земных зол — смерти, боли, унижения, а животный, первобытный ужас, какой рождался, когда ты ребенком оставался в темной комнате, и тебе казалось, что из-под кровати кто-то выползает? Тот самый ужас, какой чувствует горожанин, оставшийся ночью в лесу, где ничего не видно, зато слышно такое...
И ты бросаешься бегом от него, а если не бросаешься, то только потому, что парализован страхом..."


Хэйнар застыл, чувствуя, как где-то в глубине его существа нарастает тихая паника. Он не слышал шума, не видел движения, но каким-то седьмым чувством ощущал взгляд, направленный ему в спину... Но знал, что ничего не увидит, если обернется, потому что в этой тьме нормальный человек видеть не способен — на небе ни луны, ни звезд. Только сквозь щели в ставнях желтые тонкие лучи света падали на мостовую, впиваясь в нее подобно бледным клинкам...
Подавляя ужас, Хэйнар пошел назад. Ему надо было только пройти до угла и свернуть за него, чтобы достигнуть двери, но чужой взгляд — он это чувствовал — смотрел именно с той стороны, куда ему требовалось идти.
Хэйнар двинулся вперед, непонятно почему стараясь дышать как можно тише. Широко открыв глаза, он нащупывал дорогу перед собой, в любой миг готовый вцепиться в горло неведомой опасности.
Он резко завернул за угол, выставив левую руку, и не встретив ничего перед собой, даже удивился.
Через десять шагов дверь, она близко, надо только дойти до нее...
Пять шагов... Три...
Хэйнар добрался до двери и потянул за ручку.
Она была заперта.


"Страшнее всего то, что ты не знаешь, ЧЕГО боишься, а потому оно кажется настолько страшным — жутко, непредставимо, — что ты готов на все что угодно, даже на смерть, только чтобы не встречаться с этим чем-то...
Потом, при свете, ты понимаешь, что это все было глупо, и страшнее смерти все равно ничего нет, но если все повторится о, то опять ты бросишься даже в пропасть, чтобы избежать этого ужаса у себя за спиной..."


Хэйнар стал отчаянно рваться внутрь, дергая за ручку, и шлюзы сознания уже трескалась, ломаясь под напором паники... Но дверь открылась, впустив его.
Внутри стоял ухмыляющийся Вьюн.
— Испугался, да?
Мгновенным движением, с почти змеиной стремительностью, Хейнар обернулся и задвинул засов, а затем уже занес руку, чтобы врезать по гнусной физиономии товарища, как вдруг ослабел и прислонился плечом к крепким дубовым доскам. Дрожащие ноги отказались его держать. Ему казалось, что он уже совсем обессилел.
Он ошибался...
На какой-то миг двери с той стороны кто-то коснулся и мягко надавил на нее, словно проверяя, заперта ли. Писарь спиной почувствовал это, и тот миг был едва ли не страшнее всего.
Он мгновенно взвился чуть ли не до потолка и отпрыгнул на середину зала.
Вьюн удивленно посмотрел на него.
— Ты что, испугался?
— Где Арнен?!
— Наверху... А что случилось?
— Там кто-то был...
Арнен сбежал вниз по лестнице.
— Вернулся? А изнутри ставни заперли? Похоже, ночью будет ветер...
Вьюн пожал плечами:
— Нет, еще не успели...
Хэйнар второй раз удержался от соблазна двинуть ему как следует по шее, но только потому, что бросился закрывать ставни, хотя к ним очень не хотелось подходить.
ОЧЕНЬ не хотелось.
— Там кто-то был, — повторил он, дрожащими руками вставляя штыри в петли. — Я почувствовал его взгляд, а потом ... уже внутри... почувствовал спиной, как он трогал дверь. Это не галлюцинация, Арнен, и не шутка. Клянусь огнем и кровью.
Они встретились глазами, и старший писарь сразу поверил ему. Можно было бы даже не клясться, но огонь и кровь — это была примерно та смесь, которую сейчас являла собой душа Хэйнара.
— Да ты просто испугался, — бодрым голосом сказал Вьюн. — Хочешь, я сейчас выйду и...
Он сделал шаг к двери, но Арнен с Хэйнаром в один прыжок опередили его.
— Не знаю, кто там, — прошептал Арнен. — Меня это мало волнует. Но до утра мы эту дверь не откроем. На всякий случай...
— Ты уже стар, чтобы бояться, — показал ему язык Вьюн.
— Нет. Я не стар. Это ты слишком молод, чтобы бояться... Так, а спать мы все трое пойдем наверх.
Хэйнар и Вьюн переглянулись.

Они никогда не были у Арнена наверху и даже не знали, что там такое. Дом, в котором располагалось "Двухгрошовое перо", был трехэтажным, но его делили пятеро хозяев, одним из которых был Арнен. Рядом была дверь травника, а следующая — пекаря, кроме того, были еще двое, обитавшие на втором и третьем этажах — первый на одной половине дома, второй — на другой.
Тот, которой жил над ними, был то ли законником, то ли шпионом. Хэйнар разницы так и не понял; а тот, кто занимал другую половину — ювелиром, работающим на заказ. К этим двоим можно было попасть только со стороны двора, что сразу окружало их ореолом некой таинственности.
Часть второго этажа занимали маленькие комнаты, принадлежа╜щие трем нижним хозяевам, каждая примерно шесть на десять шагов, не считая лестницы. В одной из них и жил Арнен, и половина его знакомых сгорала от любопытства, что ж у него там такое, что он никого к себе наверх не пускает.
Ничего особенного там не было, кроме, разве, того, что старший писарь держал там некоторые вещи, запрещенные городскими правилами — а именно, старинный меч и арбалет. Последний был нового образца, с двумя зацепами, рычагом и воротом. Весила эта махина порядочно, а по толщине плеч лука было видно, что болт из этого оружия свободно пробьет стену такого дома, как этот, навылет.
— О небеса... Арнен, зачем тебе ЭТО? Если узнают...
— Никто ничего не узнает, если вы не расскажете.
Вьюн с Хэйнаром опять переглянулись.
— Не расскажем, — сказал Вьюн. — Но ведь такое оружие на углу не купишь, это же не кинжал... Где ты это взял?
Арнен сел на кровать и невесело рассмеялся:
— А зачем тебе это знать?
— А я такой же хочу... А ты что, наемный убийца?
— Где ты видел наемного убийцу с таким арбалетом? Его же в карман не спрячешь, — пихнул его Хэйнар. — Не хочет — пусть не рассказывает.
— А я и не буду, — скорчил рожу Арнен. — Вы двое ляжете на полу, на шкуре. Я дам вам пару одеял. Надеюсь, во сне вы не подеретесь...
Он выдал им обещанное, и пока младшие делили одеяла и разбирались, где чья половина на обтрепанной медвежьей шкуре, разделся и занял свою кровать, на которой, возможно, хватило бы места и троим.
Хэйнар мельком взглянул на книжную полку и перед тем, как погас свет, он успел разглядеть названия на самых толстых книгах: "Магия зеркал" и "Семейств благородных древа", и слегка удивился, зачем бы они Арнену.

Он проснулся среди ночи от того, что за окном выл ветер. Наводило это на невеселые мысли, надо сказать. Вьюн тихо сопел, правда, гораздо тише, чем шумел ветер. Арнен, по-видимому, тоже спал, но совершенно бесшумно.
Хэйнар полежал немного, но сон совершенно слетел с него — скорее всего потому, что место было непривычным. Он поднялся как можно тише, завернув плечи в одеяло, и, подхватив штаны, спустился по лестнице (поближе к перилам — опыт подсказывал, что тогда ступени меньше скрипят).
"Либо я сумасшедший, либо очень похож на него", — сказал он себе, когда оказался наконец внизу. Натянул штаны и принялся искать в темноте огниво. Одеялу он определенно чем-то не нравился — оно постоянно норовило слезть с плеч на пол, а ночью здесь было холодновато.
Наконец Хэйнар зажег свет. Все было так, как они оставили, и он сел к своему столу, думая, что бы такое почитать. Было уже за полночь, но осенний поздний рассвет был еще далеко.
Для чтения истории было еще слишком рано, для философии -слишком поздно, а прочих книг Хэйнар не понимал, по собственному признанию, по скудости ума. Он заглянул в "Снов ночных толкование", но не нашел ничего веселого, и стал разглядывать картинки. Открыв наугад букву "С", он полюбовался на сапожника, сарай, свадьбу (тут была довольно откровенная картинка, как раз для ночного времени), сделку, серебро, скалу, слепого, и наконец дошел до слова «смерть».
Там была очень своеобразная смерть — не скелет с серпом, как ее изображали обычно, а красивая женщина в черной одежде, с белым лицом и проницательными глазами. Хэйнару припомнился сон, который он видел днем, и он прочел, повинуясь любопытству:

СМЕРТЬ. Видеть во сне смерть означает, что вскоре должно случиться что-то необычное, возможно, даже мистическое; может означать переворот всей жизни либо надлом в душе, возможно разочарование в любви." * (*Толкование сна в соответствии с местными представлениями о мире — прим.)

Хэйнар пожал плечами — он давно не верил в такие вещи, а руководствоваться тем, во что не веришь — довольно глупо. Поэтому он отложил "Снов ночных толкование" и потянулся к книге в черном переплете с серебряными буквами.
Она открылась, едва только Хэйнар притронулся к ней.
"Что ж, не самое скучное занятие для осенней ночи", — успел подумать он, прежде чем провалиться в то время, которое не описано ни в каких книгах... Кроме этой.

3 день.

Арнен проснулся от того, что услышал шум внизу. Он бесшумно снял со стены меч и тихо спустился вниз, даже и не подумав одеться. Было уже почти светло, но закрытые ставни все равно превращали день в ночь; однако внизу горел свет.
Там сидел Хэйнар и что-то писал. Он был белее бумаги, но взгляд его был осмысленным, и он, похоже, даже осознавал происходящее.
— Я уронил одну из книг, — сказал он, не прерывая движения руки. — Извини... И тебе не помешало бы одеться.
Арнен опустил глаза и наконец осознал, что стоит здесь в чем мать родила, зато с мечом.
— Я подумал, что-нибудь случилось...
Хэйнар кивнул и продолжил писать. Потом вдруг побелел еще больше (хотя это казалось невозможным), бросил перо и спросил:
— Можно, я еще вздремну часок... Там, на шкуре...
Потом встал и покачнулся. Под его глазами были темные круги, заметные даже при свете масляной лампы.
— Можно. Вот что... Ложись-ка в кровать, раз уж я встал.
— Спасибо, Арнен. Ты добрый... — пробормотал Хэйнар и ухватился за перила лестницы.
Арнен выругался про себя и подставил ему плечо.
— Держись, лунатик. А то упадешь...
— Ладно, — ответил Хэйнар и почти повис на нем.
Добравшись до постели, он повалился на нее и уснул как убитый. Старший писарь повесил на место меч и оделся, а потом спустился обратно. И взял со стола Хэйнара на сей раз целый ворох написанных листов, но пересилил себя и вначале открыл ставни. Утренний свет медленно затек в окна. Был он какой-то серо-розовый и очень мрачный даже для третьей осенней луны * (* Здесь — ноябрь — прим.), тем более, что окружающие их стены домов были примерно такого же серого оттенка, слегка окрашенного рассветом.
После этого Арнен уселся за стол и стал разбирать расплываю╜щиеся неровные буквы.


«-Удар! Еще удар! Хорошо... Стоп, нет, это так не делается. Где защита, где? Плохо, Ригар. Еще раз.
Он утер пот со лба и приготовился. Мышцы уже болели, тем более что сегодня занятия шли не на удобной твердой земле, а на прибрежном песке и камнях. Ноги в песке вязнут, а от этого уже на пятой минуте боя начинают подгибаться колени. Система тренировок не предусматривала отдыха — воин должен уметь драться без передышки очень долгое время. Тем более, воин из правящего рода.
Ригар отлично понимал пользу этих занятий, но тем не менее не любил их. Будущих воинов учили многому — владеть любым оружием, выживать в самых невозможных условиях, управляться с лошадьми, лечить раны... Будущих князей учили еще и политике, философии, астрономии, музыке, а иногда и такому, что и вовсе бы не нужно правителю.
Он был старшим сыном князя, хотя и вовсе не радовался этому. Иногда ему казалось, что он родился не в то время и не в том месте.
Однажды, лет в семь, он увидел как торговец бьет слугу. Слуга был простолюдином, вовсе и не человеком, как считалось. Сквозь рваную, грязную одежду была видна кожа, а на ней — алые полосы от кнута.
-Что он сделал? — спросил маленький Ригар негромко. Наставник пожал плечами:
-Кажется, украл хлеб. Какое тебе дело? Он всего лишь простолюдин.
Ригар кивнул и продолжал смотреть. Ему было противно и страшно — как будто задел паутину в темной комнате. Тот человек не сопротивлялся, не кричал и не пытался убежать. Это было непонятно. Каждый удар кнута словно бы отдавался в нем самом — Ригар чувствовал, что должен что-то сделать, но не мог понять, что. Пальцы его нервно сжимали лук, с которым он ходил в рощу стрелять.
—Почему он не убежит? — так же тихо спросил мальчик.
-Боится. Сбежишь — поймают свои же и отдадут хозяину, — ответил наставник. — Я на месте любого из простолюдинов удавился бы еще в младенчестве, но они таких вещей не понимают. Это всего лишь скот, бессловесный и глупый.
Торговец, казалось, собирался забить слугу до смерти — лицо его было красным от гнева, глаза — безумными. Остальные слуги тор╜говца, стоявшие в отдалении, смотрели на это со страхом, прячась за повозку, но не говорили ни слова.
Повинуясь непонятному чувству, Ригар поднял лук и выстрелил.
- Хороший выстрел, — одобрил Наставник. — Как раз в горло. Только руку держи повыше, вот так...
Торговец опустил уже занесенный кнут, и непонимающим взглядом посмотрел на обмякшее тело слуги и стрелу, пробившую его горло. Он обернулся, чтобы сказать что-то гневное, но увидев черную с серебром одежду наследника князя, почтительно склонился.
—Позволит ли мне благородный господин просить прощения за недостойное зрелище, представшее его глазам? Этот раб, которого я купил недавно в Городище за три медных монеты, посмел взять... хм... еду, которую я приготовил себе. Благородный госпо╜дин понимает, что после того, как этот грязный...
Ригар поморщился, и торговец тут же замолчал. Наставник кинул ему серебряную монету и велел убираться с глаз.
-Ты сам не лучше этого простолюдина. Хотя вежлив отменно...хм.

-...Хорошо! Молодец, Ригар. На сегодня все, можешь идти.
"Идти" означало бежать не останавливаясь до самого дома, около получаса. Он привычным движением бросил меч в ножны за спиной и побежал, увязая по щиколотку в песке. Ноги подгибались, но Ригар знал, что станет легче, когда он выйдет на твердую дорогу.
Сильно болел локоть, по которому пришелся пропущенный удар. Наставник вместо меча использовал обычную палку, которая оставляла только синяки, а не раны..
"Тело воина должно быть железным," — говорили ему. И оно уже почти стало таким. Двадцать лет — возраст не мальчика, но мужчины. Но Ригару совсем не хотелось быть воином...
Вернувшись в лесной замок, он был удивлен хмурым выражением лица Ранира, советника отца. Обыкновенно он жил в Береге, но сейчас был послан сюда.
-Пришли плохие вести. Мне надо с тобой поговорить.
Они быстро поднялись наверх. Ранир прикрыл дверь.
-Слушаю тебя, Советник, — Ригар воспользовался "мирским", привычным именем (Ранир — "алое озеро" ему не нравилось из-за смысла. В этом чудилось что-то зловещее).
-Ригар, — тяжело начал он. -Ты уже не маленький, я буду говорить прямо. Твой отец при смерти. Собирайся — утром выезжаем в Берег.
-Что случилось?! — испуганно спросил сын князя.
-Один из Алого Братства подкараулил его. Ар-райс был один и... Мы даже не успели допросить наемника — он принял яд. Князь ранен в живот, наши целители ничего не могут сделать. Лучше было бы выехать сейчас, но на дороге может оказаться засада. Я думаю, это серьезное покушение на власть в Береге.
-Едем сейчас, — ответил бледный Ригар. — Вряд ли я смогу заснуть, а сидеть всю ночь и думать как там...
Он отвернулся. Советник кивнул и вышел.
Ригар окинул взглядом комнату, снял со стены лук и взял плащ. Лук не считался почетным оружием, тем более в роду правителей, но на расстоянии и в лесу было трудно продумать что-то настолько же эффективное.
Когда он вышел из дома, кони уже были оседланы и стояли у порога. Ригар быстро вскочил в седло и сразу пустил коня в галоп. От того места, где находилось владение Лесной Замок, до Берега был день пешего пути, он же надеялся добраться туда затемно.. Солнце садилось.
Советник не сразу догнал его.
Отца Ригар видел редко, и может быть, поэтому каждая встреча с ним была восходом солнца. Мать была иной — в ней не было ни величия, ни силы, ни мужества — ничего, что ценилось бы среди воинов. Но этого и не требовали от женщин. Зато была мягкость и ласка, и всепоглощающее, всеобъемлющее тепло. Она носила черное с серебром, как полагалось семье правителя, но это не было символом жесткости и воли, как у отца. Скорее — как лунная июльская ночь...
Она умерла, не дожив до тридцати — Ригару не было еще и десяти лет. Он едва сдержал слезы, слушая жестокие слова о зверствах "этих охотников" и "этих горцев", и не слыша в голосе отца ни печали, ни сожаления. Правитель не имел права на такие чувства, и тогда его устами говорили гнев и презрение. Через год он женился еще раз — на почти ослепительно красивой пепельноволосой уроженке Острожки, одной из северных крепостей. А через два Ригар с удивлением смотрел на сестренку, через три — уже смирившись — на брата, совсем крошечного, но уже похожего на отца...

В крепость их с советником впустили сразу, даже не глядя на лица. Свет факела беспокойно метался по камням, было странно, угрожающе тихо. В коридорах дворца князя царила странная суета, хотя женщины вопреки обыкновению и носа не высовывали из комнат.
Лекарь Братства Целителей почтительно поклонился и провел их в покои Ар-Райса. Князь был бледен, несмотря на природную смуглость кожи.
-Подойди, сын, — едва слышно сказал он.
Ригар сделал Советнику и Лекарю знак удалиться и опустился на одно колено рядом с отцом.
-Я всегда любил тебя, Ригар, — тяжело начал князь. — Хотя это чувство не предусматривается ни законом, ни даже обычаями этой проклятой всеми ветрами земли. Молчи! Пока я был молод, я рвался в бой и презирал всякую иную жизнь. Я никогда не любил женщин, хотя имел их много на своем веку. Мы погрязли в войне, никто из нас не ценит мира — его и не было долгие годы, а может, и столетия.
-Да, отец...
-И вот, я уже стар, а ты молод. Но ты мудрее меня, сын. Я знаю, ты никогда не желал власти, славы и завоеваний. Но, к сожалению, это знаю не я один. Ты знаешь, род Ар-Ност враждебен нам, хотя мы и одно княжество. Я думаю, что моя смерть — их рук дело, и если это так, то они на достигнутом не остановятся и убьют и тебя тоже. Их цель — власть в нашем княжестве, мой меч правителя. Я не буду давать советов, что тебе делать и как поступать. Делай как знаешь, но мой единственный завет — выживи.
-Не ценой чести, отец.
-Честь — это звук, хотя ради него гибли тысячи. Повторяю -делай как знаешь, А теперь иди — я вижу свою смерть, всходящую на порог. И я хочу встретить ее лицом к лицу, как подобает воину...
Ригар поднялся с колен и вышел, не оглядываясь.

2.
-Глава рода Ар-Ност просит аудиенции, сын Князя, Ригар, -поклонился Советник.
-Просите.
Вошел подтянутый воин в черно-алом. Ригар поморщился, глядя на неге — этот показной траур казался плевком в лицо.
-Быстро вы прибыли, Ар-Ност* (*Главу рода обычно называют по имени рода. Так Ригар, став князем, звался бы Ар-Райс. "Вы" подразумевает обращение к роду — прим.), — спокойно поприветствовал его Ригар, подчеркнув это "вы" специально, чтобы задеть.
-Я гостил неподалеку от Берега в своем лесном имении, -поклонился тот. — Утром мне сообщили горестную весть, и я поспешил выразить соболезнования...
Он быстро глянул в сторону. Там на стене висел меч Ар-Райса, символ верховной власти в Княжестве.
Ригар, не отводя глаз, тяжело и гневно смотрел на него.
-Я думаю, вы прибыли не только для выражения соболезнований, Ар-Ност.
-Конечно-конечно. На нашем родовом совете месяц назад было выдвинуто предложение... И я поспешил, чтобы изложить его вам...
Это было намеренное оскорбление, но Ригар решил не обращать внимания.
-Излагайте. Я слушаю.
-Мы подумали, о том, что двум нашим родам пора бы прекратить вражду и объединиться... На определенных условиях. Вы меня понима╜ете?
-Я вас понял, Ар-Ност. Не может быть и речи. Вы свободны.
Ар-Ност медлил, сохраняя медовое выражение на лице.
-Еще что-нибудь, Ар-Ност?
-Нет. Просто я хотел спросить, хорошо ли вы подумали?
-Мы хорошо подумали... Повторяю: об этом не может быть и речи.
-Я передам эти слова совету нашего рода, сын князя.
Он поклонился и вышел. Ригар спрятал лицо в ладонях. Его
ждала очередная бессонная ночь.
-Чего-нибудь надо, хозяин? — подошел слуга.
-Ничего, Стрелок. Можешь идти. Хотя постой... Принеси вина и зажги свечи в моей комнате.

Стрелок был простолюдином, хотя имя имел почти благородное. Обычно простолюдинов звали проще: Дубина, Осина, Оглобля, Топорище и так далее.
Стрелок происходил из приграничной деревни. Обычно селяне не вмешивались в дела воинов — им было все равно, горцы их обирают или мореходы, а своя жизнь дороже. Иногда их просто угоняли с родных мест, как скот. Деревни, разумеется, сгорали, но что кому за дело до этих хижин?
Так получилось, что в схватке Ригара оттерли от своих и сбили с коня. Один из горцев уже занес над ним меч, но вдруг рухнул со стрелой в горле, а вслед за ним еще один. Подбежал крепкий молодой крестьянин и помог ему подняться, отбросив лук. Тут подоспели конные воины Ар-Райса, отогнали горцев. А крестьянин тут же повалился в ноги:
-Не вели казнить, молодой господин...
Ригар, усмехнувшись, пояснил воинам происшедшее, те подивились смелости простолюдина. Посмеялись.
А Ригар явил миру неслыханную милость: крестьянина взяли слугой в дом князя, и даже позволили ехать на одном из захваченных коней.
-Как тебя, интересно, зовут? — поинтересовался Ригар уже в городе. Крестьянин привычно рухнул в ноги:
-Не вели казнить...
-Говори, когда спрашивают! — прикрикнул сын князя.
-Никак, господин. Так и кличут — Никаком.
Ригар фыркнул. Он бы и сейчас посмеялся, да не хотелось демонстрировать свою мягкость будущему слуге.
-Это не имя. Будешь отныне Стрелком. Пшел вон отсюда.
Это было два года назад.

Взяв у слуги бокал с вином, он кивком отправил его за дверь. Потом и сам, не выдержав тяжкого груза темноты, давящей отовсюду несмотря на свечи, ушел в свои покои в дальнем крыле дома.
С улицы доносился какой-то шум, голоса — народ все никак не мог успокоиться после смерти Ар-Райса. Ригар должен был вступить в права наследника, по обычаю, через три дня после гибели отца.
Разум понимал, что неплохо бы поспать, но тело не понимало увещеваний — оно рвалось действовать, бежать, драться. Но...
Не с кем.

3.

Эхо донесло твердый, размеренный шаг по коридору. Слух Ригара говорил, что идут трое. Кому бы это понадобилось два часа за полночь? Шаги четкие, воинские...
В дверь вежливо постучали.
-Войдите, — устало сказал Ригар.
Вошел Ар-Ност и два дюжих молодца в черно-зеленом. Ригар скривился — наемники... Наемники были здесь не в чести, и прибегать к их помощи, да еще во внутрикняжеских делах, считалось признаком слабости.
Сын Ар-Райса мгновенно все понял. По доброй воле никто бы не впустил во дворец наемников... Значит, стража убита или подкуплена родом Ар-Ност. Скорее убита...
"Интересно, сразу убьют или попытаются заставить отказаться от трона?"
-Дворец захвачен, — сказал Ар-Ност. -Сопротивление не имеет смысла. Или ты все-таки хочешь...?
-Сражаться с наемниками считаю ниже своего достоинства. Не забывай, я все-таки сын Ар-Райса, и род мой идет от самого Небесного воина.
Ар-Ност криво улыбнулся.
-Ну что ж... Попробуем договориться. Чего ты хочешь? Скажем так — я отдам тебе земли Острожки до устья Хрустального... И часть флота.
-И свою честь? — полюбопытствовал Ригар, держась из последних сил. В груди у него разрасталась холодная отчаянная пустота, которая бывает, когда понимаешь, что все потеряно, та, которая порой вынуждает и последнего труса на самые безумные поступки.
-Честь — это звук, — холодно ответил Ар-Ност. — Если хочешь, я напишу тебе расписку на нее. В конце-концов, выбор у тебя невелик: либо Острожка и официальный статус князя — лишь официальный, естественно... Либо смерть на дыбе.
-И естественно, я же подослал убийц к собственному отцу.
-Ты умный юноша, — кивнул Ар-Ност, счищая ногтем пятно крови с украшенного серебром пояса...
-Да, кстати, если согласишься, можно будет все уладить с формальностями. Моей младшей сестре как раз исполнилось тринадцать. Маловата, но для официального брака подходит. Тогда никто не удивится, что ты удалился на медовый месяц... или год в Острожку, оставив столицу на брата жены.
-Dagerso, aj ti'ara 'one vejtro art?
Ар-Ност побелел.
-Ну тогда и сиди тут, — обращаясь словно к простолюдину, сказал он. — Послезавтра тебя казнят за государственную измену, а пока можешь тут поразмыслить, что к чему.
Он вышел, оставив своих молодцев под дверью. Других выходов из комнаты все равно не было, даже окон, да и на крыше уже наверняка стояла парочка арбалетчиков, а дом окружен воинами рода Ар-Ност.
Ригар совсем не был удивлен происшедшим, он ждал если не наемников-убийц, то чего-то в этом духе.
Даже и не вспоминая о еде и сне, он сел в кресло и тяжело задумался. Ригар и раньше с большим удовольствием отдал бы власть в обмен на свободу, мысль о правлении Берегом иди всем княжеством не была ему приятна. Если бы он не был наследником Ар-Райса, еще в раннем детстве его одели бы в бело-фиолетовые одежды Помнящих. Наиболее способные дети воинов не шли по кровавому пути отцов, а обучались отдельно и совсем иному: чужим языкам, в том числе старому наречию, архитектуре, астрономии и устройству мира, а особенно много — философии. Ригар и сам бы хотел знать все это, но его учителя уделяли внимание, в основном, искусству боя и тренировке тела, а не ума. Его, однако, учили истории — от дальних, полумифических времен появления Солнечного более двенадцати сотен лет назад, до времен совсем близких. Однако о континенте на юге, о всех его городах и землях он почти ничего не знал, даром что до этого всего рукой подать — всего-то навсего полдня морского пути.
Ригар не был устрашен предстоящей смертью — ведь ни один властитель Ар-Райс не умер еще от старости. Он был спокоен и в то же время ждал чего-то непонятно чего.
Он еще не решил для себя, что значит жизнь, а что — смерть. Что такое смерть? Сразу — пустота и небытие? Помнящие считали, что смерть — это всего лишь переход в другое состояние бытия, по-разному, правда, это понимая. Иные считали его истинным воссоединением с миром, другие — предисловием к новому рождению, третьи говорили о высшей силе и послежизненном воздаянии за дела земные...
Отец, как и многие воины, знал — ты жив, пока можешь удержать в руках меч, и таким образом простолюдины, купцы к бродяги вообще души не имеют.
В последнем Ригар здорово сомневался, но предпочитал держать свои сомнения при себе. Иногда ему чудилось, правда, что некоторые люди и в самом деле мертвы, хотя ходят, едят, разговаривают и даже сражаются. Как-то он спросил об этом у Помнящего, но тот странно покосился и намекнул, что не дело воина копаться в мертвечине, особенно если сам жив.
У простолюдинов вообще были свои верования, говорящие о страшной Моране, или Море, или Маре-смерти, которая может ходить по земле в обличий женщины и убивать одним прикосновением. Еще они считали, что Смерть может вселиться в любого из людей, и такой человек живет, чтобы убивать и приносит множество несчастий на землю — чуму, войны и даже землетрясения. Таким образом, понятие "смерть" растягивалось.

Когда Ригару было лет двенадцать, Наставник впервые привез его в Лесной дом. Сын князя редко видел лес, тем более такой дикий, как здесь.
Делом наставника было научить молодого воина ориентироваться в лесу. На словах все просто, пока идешь с проводником, тоже, но боин должен уметь выжить водиночку.
Места тут были безопасные, и Наставник оставил его на красивой поляне в лесу, полагая, что до дома недалеко, и мальчик без труда найдет дорогу. Но Ригар почему-то пошел не в ту сторону и заблудился. Пропетляв в лесу до ночи, он сообразил, что солнце садится на западе, значит он легко выберется из зарослей, следуя за светилом.
Из чащи Ригар вышел совсем ночью, да и то благодаря неверному огоньку, мерцавшему за деревьями.
Это была маленькая деревенька, всего человек шестьдесят. Жители праздновали середину лета — огонек, увиденный Ригаром, был огромным праздничным костром не меньше восьми локтей в высоту. Ригар неуверенно начал пробираться к теплу: ноги он таки промочил. Люди совсем не обращали на него внимания, они прыгали вокруг, крича что-то невразумительное, а один ритмично бил в потертый бубен. Было довольно темно, поэтому никого не удивил незнакомый паренек в "благородной" черно-серебряной одежде — цветов просто не было видно.
Внезапно в резкий четкий ритм вплелся звук флейты. Ригар изумленно обернулся: флейта, в отличие от пастушеской свирели, считалась инструментом знати, на ней не мог играть простой крестьянин...
Вместе со всеми весело пританцовывая светловолосый юноша с большими добрыми глазами. Это у него в руках была флейта. Ригар повернулся к огню, но тут же отодвинулся подальше — тепло, шедшее от огня, уже ощутимо припекало коку. Он начал прикидывать, в какой стороне сейчас Лесной дом, но это плохо получалось: он слишком долго блуждал по лесу.
Ригар вздрогнул — что-то неожиданно коснулось его плеч. Плащ.
—Замерз, бродяга?
Это был тот самый флейтист, не такой уж и молодой, как вначале показалось Ригару.
Сын Ар-Райса, задетый подобным обращением, хотел вначале ответить резко, но сдержался. У огня было видно, что плащ, наки╜нутый на его плечи, был черным.
Одежда странного человека токе была необычных цветов. Черная с синим.
-Кто ты?
Человек рассмеялся.
-Я — это я. А кто ты?
—Ригар.
Музыкант удивленно поднял брови, имя на старом наречии мог носить лишь благородный — простолюдины его просто не понимали.
—Ты нездешний? Заблудился, что ли?
-Не нашел дорогу в лесу, — "Заблудился" — это было что-то унизительное. Как это — сын князя — и заблудился?
-Эге! Да я знаю, откуда ты, маленький бродяга. Пойдем. Хотя подожди... Хей, Кузнец! Дай, что ли, свой плащ, верну к утру... Ну к обеду.
Укрывшись плащом грязно-коричневого "низкого" цвета, он ступил из освещенного огнем круга в темноту.
-Пойдем.
За лесом уже занималась заря, но после яркого костра сложно было что-то разглядеть на дороге, да и саму дорогу-то трудно было увидеть.
-Я тоже нездешний, — словоохотливо пояснил светловолосый. — Хотя все дороги знаю. Дороги, они тоже разговаривать умеют. А знаешь, как?
Он вытащил флейту и заиграл прямо на ходу. Мелодия была странной — вроде небыстрая, но с резкими переходами и ритмом, точно подходящим под ритм шагов. Ригар никогда ничего подобного не слышал, хотя в числе прочего его учили музыке.
-Это это? -поинтересовался он.
-Дорога, -пожал плечами человек. — Если походишь с мое, еще не то услышишь... Это мое дело — ходить везде и слышать все.
Ригар и не заметил, как стало совсем светло. Странный человек, носящий черно-синее и умеющий играть на флейте, привел его к дому. Сын Ар-Райса понял это, только завернув за вроде бы знакомый лесной холм.
-Вот так, — улыбнулся незнакомец. — Слушай дорогу — и никогда больше не заблудишься... Ого, кажется, тебя уже хотели искать.
Около дерева стоял Наставник. Увидев Ригара и человека в грязном коричневом плаще, он неспешно скинул с плеч лук и колчан со стрелами, и прежде чем Ригар успел сообразить и помешать, так же неспешно всадил в грудь человека стрелу — чуть слева от центра...
Ригар как в медленном сне повернул голову и увидел так же медленно падающего музыканта. Почему-то он улыбался, гладя в небо поверх деревьев, — словно видел что-то хорошее, незаметное всем остальным. Он упал в грязь, все так же странно улыбаясь, а Ригар едва удержался от того, чтобы нагнуться над ним. На какой-то миг он почувствовал, будто стрела вошла в сердце ему, а не этому светловолосому незнакомцу.
-Негоже юному правителю знаться с простолюдинами, — сказал только Наставник.
Ригар хотел возразить, что человек не был простолюдином, но смолчал, сам не зная почему.
Как-то потом он спросил у придворного музыканта-Помнящего, учившего его музыке и стихосложению, что значат черный и синий цвета в одежде. Тот изумленно воззрился на будущего князя, но ответил:
-Так одеваются музыканты Братства. Вряд ли ты слышал о таком, хотя два поколения назад, во времена моего деда, они часто попадались на дорогах. Это те, в ком есть особый дар — не просто петь или играть, а... им известна сама суть музыки и слова, какой-то особый смысл... Где ты видел его?
Ригар не любил врать и сказал, что на дороге. С этого дня он научился говорить не всю правду.
А перед глазами стояла иногда странная предсмертная улыбка музыканта из Братства...

...За спиной у Ригара шевельнулся Мрак. Это было странное ощущение присутствия, бросающий в дрожь вздох тьмы.
Ригар медленно обернулся... В ослепительно-черной тени шевелились более светлые блики мертвого, холодного оттенка. В какой-то миг он подумал, что это сдают нервы после двух с лишним бессонных суток, и попытался присмотреться внимательнее. Мир перед глазами расплывался и дрожал, но странные блики не исчезали. Может, это какая-нибудь одежда или доспехи, или еще что-нибудь?
"Оно живое..."
Сюда никто из живущих не мог войти иначе, чем через дверь, а Ригар все время сидел к ней лицом...
-Кто ты? — дрогнувшим голосом спросил он. — Выходи на свет... Фигура мягко шагнула навстречу.
Это была красивая женщина с молочно-белой кожей, холодная и бесстрастная, как лунный свет. Черный шелк одежд ее тихо качнулся...
У Ригара появилось все более крепнущее чувство, что он ее знает, а вместе с ним — нарастающий, как лавина, страх.
-Здравствуй... — в горле вдруг пересохло, по коже словно провели чем-то холодным и липким.
Она кивнула.
-Ты — за мной? Прямо сейчас..?
Она бесцеремонно уселась в кресло напротив. Ригару захотелось вскочить и крикнуть: "Не молчи! Скажи что-нибудь, иначе..." Вместо этого он пробормотал что-то вроде:
-Э-э... Я немного не ожидал, что мне придется принимать у себя собственную Смерть.
Она пристально посмотрела ему в лицо, и Ригар поспешно отвернулся.
-Ты боишься, — сказала она без выражения, так, что он даже не понял, какой у нее голос — высокий или низкий, красивый или нет.
"...бесцветный..."
-Еще бы... — но он уже не был в этом так уверен. В этот момент, если бы его спросили, хочет ли он умереть, Ригар заколебался бы.
-Это не так неприятно, как тебе кажется.
-Каждый смертный хочет покоя, — ответил он, сглотнув. — Но все-таки страх намного сильнее.
-Не поэтому.
Ригар хотел встать, но она встала сама и медленно зашла ему за спину.
"Сейчас..."
Мышцы напряглись, но она положила ему руки на плечи, и он остался сидеть.
-Неужели я рожден, чтобы не пережить двадцатой своей весны?
-Некоторые не пережили и первой.
Ее ответ совершенно не оставлял места для спора. Ригар молча опустил глаза и приготовился.
-Твоя жизнь ничем не лучше многих, бывших до тебя и ничем не дороже следующих. Что оставляешь ты на земле такого, что не даст тебе покоя по ту сторону?
-Я хотел бы отомстить за отца... — безнадежно вздохнул Ригар. Он спиной почувствовал ее усмешку.
-И ничего боле?
-Ничего.
Она опять села в кресло перед ним и пристально взглянула на него. Ригар представил себя как будто со стороны — бледного, сжавшегося и почти дрожащего.
"А ori soren ..."
Он опять попытался встать, но она просто посмотрела в его сторону, и он рухнул в кресло.
—Хорошо. На этот раз ты останешься жить.
Она протянула руку в сторону двери и щелкнула пальцами. Ригар недоуменно посмотрел в ту сторону, а когда повернулся обратно, никого не увидел. Только судорожно забилось пламя свечи...
Он с трудом поднялся и подошел к двери, но ничего не услышал за ней. Даже дыхания. . . Открыл дверь.
-А ori soren...
У ног Ригара лежали двое в черно-зеленом. Мертвее мертвого. Он не решился прикоснуться к ним, но открытые невидящие глаза обоих говорили о том, что это уже не охрана, а попросту два трупа.
Припомнилась старая поговорка: "Если смерть у ворот, не поможет и меч..."
Он метнулся в комнату, взял один из своих мечей и почти бегом пошел по коридору. Искать сейчас Ар-Носта не имело смысла — он наверняка с толпой наемников где-нибудь в центральных покоях. С ним можно будет разобраться потом. А пока...
Пока надо скрыться. Как, оказывается, легко потерять княжество. Да и нужно ли оно ему? Добрый конь, ей богу, нужнее...

4.

"Я еще вернусь..."


"Князь Ригар Ар-Райс? — подумал недоуменно Арнен. — Интересно, какой же это год?"
Он открыл "Северную Хронику" в конце и поискал хронологию. Существовало два летоисчисления — старое и новое, по старому сейчас был 2460 год, по новому, привычному — 611 год. В книге Хэйнара, если он все правильно излагал, описывался тринадцатый век старого исчисления, незадолго перед падением Четырех княжеств.
"Так что же это за странная "Hestre Agvas Saenen"? Здесь описаны не подвиги, битвы и указы, а нечто, что совершенно не принято писать в хрониках; то была скорее биография души, а не деяний.
Вряд ли то была ключевая фигура в истории; какой-то чудом спасшийся мальчишка княжеского рода вряд ли мог что-то изменить в истории настолько, чтобы упоминаться в хрониках...
По лестнице спустился заспанный Вьюн, волоча за собой одеяло.
— У нас сегодня, кажется, выходной?
— Угу, — промычал в ответ Арнен.
— Здорово... Тогда я пойду?
— Не раньше, чем сделаешь одну вещь.
Вьюн погрустнел.
— Какую?
— Оденешься.
— А-а. Это ладно. Не идти же, в самом деле, по улице в одеяле... Слушай, а если ты здесь, то кто же тогда спит в твоей постели? К тебе что, ведьма прилетает?
— Нет. Это Хэйнар... И попрошу без комментариев, я знаю, что ты хочешь сказать.
Вьюн ухмыльнулся и стал одеваться в принесенную с собой одежду. Когда он закончил заниматься этим, вид у него был довольно помятый, но живой. В своей одежде он здорово бросался в глаза: на нем были ярко-голубые штаны, зеленая рубаха и темно-вишневый жилет с вышивкой. Последней каплей был ярко-красный пояс, на котором непонятно зачем висел кошелек.
— У меня от тебя в глазах рябит, — скривил губы Арнен. — Ты бы одевался как-нибудь менее экстравагантно.
— Я же не для тебя так одеваюсь. А девушкам нравится...
— О боже, когда же ты наконец женишься!
— Скоро. Может быть, сегодня. — Вьюн выглянул наружу, чтобы оценить погоду. Вернувшись внутрь, он заглянул через плечо Арнена:
— А что это ты читаешь?
— Иди отсюда, любопытная птица, — ответил тот и задул лампу.
Было уже совсем светло, но на улицах никого не было.
— Боятся, — прокомментировал Вьюн, которому, судя по всему, было совершенно нестрашно. — А солнца сегодня не будет, облачно. А вот дождь... Слушай, Арнен, у тебя ничего нет поесть?
— Ничего.
— Тогда где мои деньги за прошлый месяц?
— Что, хозяйке борделя просрочил оплату?
— Нет, хозяйке квартиры. Да и есть иногда хочется... Что, не дашь на два дня раньше?
— Может, тебе за весь год выплатить? — спросил старший писарь. — Да ты ж тогда и работать не придешь... Ладно. Сейчас.
Он поднялся наверх и вернулся с горстью монет.
— Я тебе десянками дам, ладно?
— Это что, я буду с таким кошелем денег ходить? Сколько их там у тебя — сорок?
— Тридцать пять. Что-то народу маловато нынче...
— У-у! — взвыл Вьюн. — Я с голоду помру! А я еще хотел теплый плащ на зиму... А он стоит серебряную! И еще одну хозяйке комнаты...
— Ладно, бери еще пять. Учти — из своих отдаю!
— У тебя, небось, деньги есть, — сокрушался Вьюн, ссыпая монеты в кошель. — Такой арбалет, небось, не один золотой стоит. Наверное, не меньше, чем конь... Ух, был бы я богат, купил бы коня...
— На кой черт он тебе? И потом, коня тоже кормить надо... И вот что — ты за языком бы следил... Очень тебя прошу.
— Хорошо, — пообещал Вьюн и скрылся за дверью.


"Я всегда думал — зачем человек работает? И почему-то всегда казалось мне, что не только ради денег, если, конечно, это не труд батрака. Арнен казался мне типичным примером этого : он не был беден, но зачем-то занимался этим всем... Я тогда не знал, кто он и откуда у него оружие. Но зато знал, что бандит из него не выйдет из-за редкого чувства справедливости, которое было у этого человека. И если он что-то делает, то с целью, а в этом он понимал больше, чем я..."

Хэйнар спустился по лестнице, все еще бледный, как стенка. Расстаться с одеялом он не желал, хотя по-прежнему чем-то ему не нравился. Он был уже одет, хотя и не так броско, как Вьюн — сочетать зеленое с темно-вишневым Хэйнару бы в голову не пришло.
— Есть хочешь? — спросил его Арнен. — У меня тут не густо, но в принципе... Только скажи мне, как ты ухитрился написать столько за ночь?
— Записать, а не написать, — ответил Хэйнар. — В жизни так отвратительно себя не чувствовал... Пойду, пива куплю, благо, они без выходных работают...
— Сопьешься, — сказал Арнен неодобрительно.
— Сопьюсь, — согласился писарь. — Тем более, что скоро ты деньги выдашь...
— Тогда совсем не выдам.
— Тогда я сразу пойду утоплюсь... В бочке.
— С пивом?
Хэйнар тем временем нашел еду — видимо, по запаху — и впился зубами в мясо. 0н уже почти вернул свой нормальный цвет лица, только все равно казался каким-то нездоровым.
— Я бы на твоем месте избавился от этой чертовой книжки, — сказал ему Арнен. — Ты и так тощ, как червяк, а тут за два дня в скелет превратился.
— Нет. Уж больно интересно, что будет дальше.
— А ты уверен, что это все не кончится кладбищем для тебя?
— Не знаю, — вздохнул Хэйнар и запихнул в рот оставшееся мясо.

Поскольку этот день был выходным, следовало пойти погулять — Арнен его выставил, чтобы хоть немного отдохнуть от хаоса, который неминуемо появляется с гостями. Да и не мог он уже смотреть на бумагу, тем более, если на ней что-нибудь написано.
Он завернулся в плащ и вышел на улицу. Дул ветер, и было довольно холодно, и с неба падали редкие капли, не желавшие превращаться ни в дождь, ни в снег. Висел туман, и за сотню шагов вперед человеческая фигура казалась размытой. Хэйнар пошел вверх по улице, мимо Старой крепости и Верхнего города.
Он направился в пивную на Базарной улице, его любимое место отдыха, и без удивления обнаружил там Вьюна.
— У-у, наш сонный книжник, — поприветствовал тот. — Здорово. Тут Вихер рассказывал про чудовище... И мы с ним поспорили, что я проведу ночь на площади.
Стражник ухмыльнулся поверх кружки пива:
— Привет, Хэйнар.
— Вы что, правда поспорили? — он подсел к ним, прикидывая, станет ли его кошелька на пиво с рыбой. — Это может не очень хорошо кончиться.
— Может, — жизнерадостно подтвердил Вьюн.
— Ну и на что же вы поспорили?
— На серебряную.
"Идиоты", — подумал он, а вслух сказал:
— Дешево же вы цените жизнь... А если чудище и впрямь питается человечиной?
— Вот и я говорю, — согласился Вихер. — Но раз он такой смелый...
— А чего ему делать всю ночь на площади? Замерзнуть ведь можно. Да и не проверишь ты его — вдруг он всю ночь дома проспит, а тебе потом скажет, что на площади был?
— А я и не подумал... — погрустнел Вьюн. — Ночи-то ведь не теплые... Слушай, брат стражник, давай так: через два часа после заката я пройду от своего дома до твоего и обратно. Идет?
— А где ты живешь?
— Здесь, на Базарной, недалеко отсюда.
— Идет... только Вьюн, если он тебя сожрет, кому я отдам деньги?
— Давай, ты купишь Реннаи цветов и скажешь, что на этот подвиг я пошел в ее честь.
— На серебряную? — удивился Вихер. — Это ж можно будет дом с крышей завалить! То есть если эти цветы найти за неделю до снега.
— Покажи нам хоть эту свою Реннаи. Кто она?
— Дочь хозяйки трактира. Тут недалеко, в Ремесленном углу. Красивая, голубоглазая и очень добрая...
— Подожди, это не та ли Реннаи, которая... — начал было Вихер и осекся.
— Которая — что?
— Ничего, это, наверное, другая... — отвел глаза стражник и быстро показал Хэйнару знак, намекавший на род занятий этой девицы. Писарь чуть не упал со стула. Что, если этот обалдуй и в самом деле на ней женится? Ничего себе, невеста! Но вместо этого спросил:
— А как вы познакомились?
— Да я зашел туда выпить пива, потому что никогда до этого в "Зеленой русалке" не был. Ну и... Я ей сразу понравился. И она мне тоже. Я ей подарил браслет, а Реннаи обрадовалась и...
— И вы пошли наверх.
— Откуда ты знаешь?
-Чуть порозовевший Вихер откинулся на спинку стула и громко потребовал еще пива...

Хэйнару это быстро надоело, и он пошел домой — хотел посидеть в тишине да посмотреть на туман. Это всегда очень приятно, если сидеть при этом у огня с куском мяса на вилке и кружкой пива в руке. Именно этим он и собирался заняться.
Арнена беспокоить не хотелось, хотя надо было ему сказать о том, кто такая "невеста" Вьюна, потому как ни один нормальный человек не стал бы этого говорить непосредственно юному хулигану. Старший писарь нормальным не был, а потому ему сошло бы с рук и это, и еще многое другое хотя бы потому, что он не боялся последствий, и окружающие это чувствовали.
Но Хэйнар пошел домой и затопил печь, чтобы согреть свой чердак, который остыл за полтора суток. Полдень уже миновал, и в воздухе висело приближение ночи, почти такое же заметное, как туман.
Здесь, на Кривой улице, было на удивление тихо, настолько, что тянуло в сон.
Хэйнар зевнул и попытался для порядка еще раз открыть книгу. У него не получилось, и он с чистой совестью лег спать.
И снился ему сон...

...И снился Хэйнару сон, что он лежит на спине со скрещенными на груди руками и белой повязкой на правой руке* (*Означает мертвого. Предположительно, помогает душе перейти из мира живых в Ничто — прим.) , а глаза у него открыты.
Писарь попытался шевельнуться — не получилось, и он стал смотреть вверх, в звездное небе.
И тогда над нагнулся человек в плаще, тот самый, не пожелавший снять капюшон. Лицо его было в тени, но было видно, что волосы у него почти белые, и это пугало бы, не будь Хэйнар уже мертв. И человек в плаше сел рядом и сказал:
— Ты был умным парнем, Хэйнар. Но зачем ты ввязался в это? Разве ты не знал, что нельзя покупать кота в мешке? А ты купил его — черного кота с серебряными глазами, и он приходит пить твою кровь...
Он хотел ответить, но даже губы не слушались его, и только глаза могли поворачиваться в глазницах.
— Мне жаль, что ты умер, но теперь тебе будет легче. Твои глаза увидят то, что незаметно для живых. Посмотри на меня, Хэйнар. мог ли ты видеть это, будучи живым?
И он медленно стянул капюшон. Хэйнар увидел яркую вспышку и проснулся...
Было уже темно, темно и тихо. Сон отпускал медленно, оставляя горький осадок запоздалого ужаса.

«Мне снилось — я умер, и глухо и тихо
В душе моей, словно я не был живым...
Повинно ли в этом какое-то лихо?
Обидно до слез умирать молодым...
И кто-то склонялся над ложем покоя,
Взыскуя вниманья распахнутых глаз,
И речь его дух наполняла тоскою,
Пронзая, губя, как стальная игла...
Меня забрала та седая старуха,
Что даже не помнит то, сколько ей лет.
Мне снилось — я умер, и тихо и глухо
Лежу, упокоен меж звезд и комет...

У меня, пожалуй, оставалось сил только на глупые мрачные стихи... Почему-то не хотелось спать ночью, словно я превращался в какого-то оборотня, который жив по-настоящему только пока в небе луна, а в остальное время бессилен и пуст, и даже не помнит толком, что с ним происходило ночью... Я не знал, что человек может меняться так быстро, превращаясь из личности в некое зеркало, отражающее в мир то, что невидимо простым глазом смертного."

4 день.

На следующий день Хэйнар появился в "Двухгрошовом пере" только к обеду. Был он слабого зеленого цвета и видом своим здорово напоминал трехдневной давности труп, пролежавший это время где-то на льду.
Правда, в отличие от трупа, он сильно дрожал и поводил глазами из стороны в сторону, а зайдя внутрь, он тут же бросился к печке...
— Никак не могу согреться, — сказал он, лязгая зубами.
— Я тебя уволю, — заявил Арнен с заметным облегчением — он уж было подумал, что Хэйнар слег окончательно. — Толку от тебя, как от снега летом... Ладно, не принимай всерьез.
А сам подумал: "Побесится парень и успокоится. Чтоб из-за какой-то книжки!.."
Хэйнар даже не улыбнулся. Он вытащил из сумки пачку листов и протянул их старшему писарю:
— Держи. Я думал, тебе это будет интересно... Работа есть?
Арнен взял у него листы и сказал:
— Будешь размечать строки. Ни на что другое ты не годишься сегодня... Но ведь и этим кто-то должен заниматься.
Вместо того, чтобы снять плащ, Хэйнар завернулся в него еще плотнее и занялся, чем ему велели.
Арнен аккуратно отодвинул лист, над которым работал — он перерисовывал миниатюру, украшавшую один из листов книги. Точные копии заказывали редко, и стоило это очень дорого, так как требовало массы времени и труда, так что такие заказы бывали не чаще двух раз в год. Обычно книги или свитки просто переписывались — естественно, очень тщательно и аккуратно.
Вымыв и вытерев тонкую кисточку, которой он рисовал, Арнен вконец взял в руки листы, принесенные Хэйнаром...

"Если не знаешь, что делать, то подожди —
вдруг все решится само собой?"
Книга Ветров.

1.

Солнце уже клонилось к закату, но было еще совсем светло. И тепло... Осколок льда, снова чувствовавшийся внутри, начинал таять. Ригар не сказал ничего Лукалайну, потому как здорово опасался, что тот просто покрутит пальцем у виска. Не смотря на все свои откровения. Да и кто его знает, что он вообще такое...

Ригар проснулся от сырости. Не сразу поняв, в чем дело, он пошарил рукой вокруг, но ничего, кроме мокрых бревен, не нащупал. И тут же вскочил как ужаленный, насколько это возможно на плоту три на пять шагов.
Случилось как раз то, о чем его предупреждал Лукалайн — он проспал, и крошечный плот вынесло в море. Точнее, в широкий пролив между Солнечным и Южным берегом . Причем, отнесло достаточно далеко: Ригар уже поравнялся с Соленым Мысом — северной оконечностью Серых Гор. Здесь его подхватило холодное течение с севера и понесло сквозь пролив.
Грести Ригар не мог и клял себя на чем свет стоит; оставалось надеяться разве что на судьбу. При последующем невезении его могло вынести аж в Заренье, почти бескрайнее, море, или Восточное, как его называли в Людове. Сезон весенних штормов уже кончился, но человеку в море на таком плоту немного надо, чтобы отдать концы.
Плывя по реке, Ригар вначале следил за берегом, но когда приток вынес его в Большую реку, почти прямую и со спокойным течением, он ухитрился уснуть и прозевать Людов. А вне реки шест ему был не помощник — тут до дна разве сосной достанешь, да и то вряд ли. При определенном везении, его могло вынести на Солнечный, как раз к Городищу, или куда-нибудь по берегу восточнее Людова. Такой вариант тоже мало нравился Ригару.
Итак, оставалось только ждать. Солнце было уже довольно высоко над горизонтом. Ригар накрыл голову плащом и снова уснул — теперь было уже поздно о чем-либо беспокоиться.

...Второй раз Ригар проснулся уже под водой. Вынырнул, кашляя и отплевываясь, и, к своему удивлению, обнаружил, что стоит на твердой земле.
Он полез по камням, скользя и падая (а было уже довольно темно), и наконец выбрался на берег, лязгая от холода зубами. Он понятия не имел, где его выбросило — на Солнечном или на северном берегу Южного, или вовсе где-нибудь на островах. Судя по тому, что Ригар мог нащупать, веток и обломков просоленного дерева тут хватало, но ему совершенно нечем было разжечь огонь. А ночь только начиналась...
Он побежал по берегу в западную, как он полагал, сторону — там брезжило еще закатное зарево — и едва не влетел на берегу в мелкую речку.
Только сейчас Ригар понял, как ему хочется пить, да и подсыхающая на коже морская соль не прибавляла удобств. Он снял с себя всю одежду прямо в темноте и нырнул в речушку, которая оказалась узкой, но довольно глубокой. Потом вылез, не спеша прополоскал и отжал одежду. Стал бегать туда-сюда по песку, чтобы согреться, и только сейчас осознал, что видит вовсе не закат.
Это был пожар.
Ригар в первый момент растерялся. Берег этот считался пустым и даже запретным для людей. Кроме того, он не считал себя вправе вмешиваться в дела местных жителей.
Еще толком не зная, что делать, он побрел в направлении огня.
Уже был недалек быстрый летний рассвет, когда в лицо ему дохнуло гарью недавнего пожара. Пепелище было пусто и тихо, лишь дотлевали алые огоньки углей, да ветер тревожил горячий пепел. Это был небольшой поселок, домов в пять...
Был.
Ригар не сразу заметил грязного мальчишку, сидящего на обгоревшем бревне.
— Эй!
Ноль внимания. Тот сидел, глядя в никуда, словно неживой.
— Кто ты? Что тут случилось?
Мальчик покачал головой.
— Что это за место?
В ответ раздалось невнятное бормотание, и Ригар, вслушавшись, разобрал слова:
— ...там травы не бывает среди пепелища, там сердца замирают, там света не ищут, в поворотах мелькает пустая дорога, и для этого края есть имя — тревога...
И вновь молчание. Казалось, мальчишка отродясь не знал, что такое дом. Тощее тело было едва прикрыто тряпьем — Ригар заподозрил даже, что это и вовсе не одежда, а чей-то старый мешок.
Ригар оглядел себя. Насколько можно было сказать при свете угасающих углей, он выглядел более чем прилично, не смотря на последние две недели житья чем ветер пошлет. Он мог поделиться разве что плащом, да и то...
Княжич присел рядом с ничего не видящим и не слышащим оборванцем и прикрыл его полой плаща.
— Послушай, — спросил он уже более мягко. — Как называется это место? Далеко ли до ближайшего поселка? Я не сделаю тебе ничего плохого.
Ригар почти не удивился, услышав в ответ:
— Там на крышах солома вздыхает под ветром, там колюч и изломан луч лунного света, и весь свет умирает, и звезд не осталось, и для этого края есть имя — усталость; там унылая серость, и холодно пламя, там неведома смелость, сердца — словно камень, там отчаянье ранит, и вечна разлука, и для этого края название — мука...
Ригару осталось только вздохнуть — толку не было никакого.
"Утром, — решил он. — Пойду вдоль берега на запад. Должны же тут быть еще рыбачьи поселки."
Оставив плащ на плечах непонятного стихоплета, он отправился за не успевшей догореть древесиной. С моря дул ветер, и было холодно, несмотря на недавний пожар.
Вскоре они уже грелись у жаркого костра. Ригар сделал еще одну попытку расшевелить незнакомца:
— Откуда ты родом? Где твой дом?
Но услышал в ответ:
— Я жил под мирным небом, когда была гроза, мои войны и гнева не видели глаза... Я жил среди тропинок, среди лесов и гор, меж влажных паутинок я видел блеск озер... Но был и настоящий мир страхов и обид, разбитый и горящий, испачканный в крови... Ко мне пришла тревога, и сквозь хрусталь воды увидел я дорогу, ведущую сквозь дым. Когда остались кости и сломанная сталь, оставьте мне мой остров, оставьте мне печаль...
Это было уже кое-что. Очевидно, у этого бездомного бродяги была когда-то родина, но война не пощадила и его.
Было не очень-то уютно коротать ночь в компании с сумасшед╜шим простолюдином, но выбора не было. Ригар даже сумел уснуть, а проснувшись, понял что уже день. Мальчишка сидел на прежнем месте, раскачиваясь и бормоча что-то себе под нос. Ригар вздохнул и понял, что оставить его на произвол судьбы просто не сможет.

2.

Утром Лукалайн куда-то исчез. Ригар ничего не знал о его планах, а потому улегся спать снова.
Лукалайн разбудил его вскоре после полудня. Он был хмур и чем-то раздражен.
— Вот что. — сказал он. — Тут в трех днях пути есть городок, называется Явь. Я выхожу на рассвете.
— Хорошо, я тоже что-то засиделся... — ответил Ригар сонным голосом.
— Ты не понял. Я выхожу туда один. Тебе лучше не соваться в это, понимаешь? Можешь подождать меня здесь, я вернусь... хм... недели через две.
— У меня нет денег на это, Лукалайн. Скажи хотя бы, в чем дело.
Лукалайн почти рухнул на постель рядом с Ригаром.
— И какой дурной ветер только занес меня в этот проклятый город!
Ригар пожал плечами и предложил:
— Пойдем, прогуляемся, день хороший, солнца нет...
— Хорошо... Ну хорошо. Пойдем к озеру.
Они молча побрели по улице. Прохожих почти не было, а какие были, шарахались от них, главным образом, от Ригара с его мечом за спиной и черной одеждой. Когда они вышли на ведущую к озеру улицу, следом увязался какой-то человек в растрепанных лохмотьях. Он шел следом, нервно что-то бормоча, а потом тронул за плечо Лукалайна:
— Спой песню.
Лукалайн остановился и наткнулся взглядом на безумные глаза человека в лохмотьях.
— Спой, чтобы всем стало плохо. Я знаю, ты один из них. Почему вы не трогаете этот проклятый город, почему?
Ригар выразительно скосил глаза и пощупал рукоять меча за правым плечом.
— Я не понимаю тебя, — сказал Лукалайн.
— Ведь ты один из них, я знаю, — человек оскалился. — Такой же, как они. Все это из-за власти, верно? Город, проклятый город... Спой им песню, чтобы плохо... Тебе никто не нужен, верно? Никто не нужен! — крикнул он и расхохотался.
Из черных глазниц подвалов высунулись любопытные головы. Сумасшедший сидел на мостовой, раскинув ноги, и смеялся диким, безумным смехом.
Лукалайн схватил Ригара за руку, и они поспешно завернули за угол. Сзади раздался дикий вопль. Ригар остановился и вытащил меч — тот с лязгом покинул ножны — серебристая полоса стали, тускло блестевшая в рассеянном свете облачного дня.
Ригар выглянул из-за угла дома, приготовившись к самому худшему.
Улица была пуста.

— ...нет, он не сумасшедший , — ответил Любим, один из сотни жителей небольшого городка со странным именем Соль. Местные уже успели объяснить Ригару, что Соль — это солнце, как его называли их далекие предки, которые заселили этот край.
-Понимаешь, — продолжил Любим. — Мы тоже поначалу так думали. Но как-то мы спросили человека в белых одеждах, очень старого и мудрого, как лечить это. Он ответил нам, что Мыш не болен, а всего лишь вышел из времени. Я плохо понял, но человек в белом сказал, что произошедшие события выходят из времени, и их можно видеть — если умеешь. Для нас это будущее иди прошлое, а Мыш таких вещей не понимает. Он видит все сразу. Человек в белом сказал, что это особый дар.
-А почему он говорит стихами? — заинтересовался Ригар. — Ничего же не понятно.
-Ну, — смутился Любим. — Наверное, поэтому многое и произошло. Произойдет, — поправился он. — Что мы сейчас не понимаем. Не знаю.
Ригар оглянулся на Мыша. Тот сидел у очага и грыз корку хлеба. Мальчик в самом деле походил на мышонка, тихого и запуганного.
-Почему он все время говорит про какой-то остров? Тут нет никаких островов, а какие есть — все мертвые, песок да скалы...
-Это сейчас. А кто знает, что тут будет лет через пятьсот? А что тут было полторы тысячи лет назад? Самые старые наши легенды говорят о начале мира, все последующие — о не таких уж давних временах, а все, что между — загадка... Откуда ты родом — с севера? Эй, Мыш! Что будет на севере лет так через тысячу?
Мальчик вздрогнул, повернулся к сидевшим рядом мужчинам, посмотрел сначала между ними, а потом почему-то в глаза Ригару.
-Его печаль, как сказка, тревожит кровь еще, еще не спала маска и дням не кончен счет...
Глаза его стали огромными, как озера, и отливали теперь зеленью. Ригару показалось, что он тонет, и он с трудом ухватился за реальность.
-Бежать навстречу ветру, под светом фонарей, бежать, не зная, где ты, бежать еще быстрей... Искать во тьме дорогу, и путаться в траве, в смятении, в тревоге зажечь горячий свет... Смешались сны и память, и улицы, и лес... Часы считая днями я мчусь наперерез...
-Кто-то кого-то ищет, — пояснил Любим.
-Это я и сам понял, — возвращаясь к жизни, ответил Ригар. — Тут больше. Кто-то за кем-то куда-то сбежал. Но причем тут Лукалайн? Странно все это. А что потом?
Мыш молчал, раскачиваясь.
-Ты узнал кого-то знакомого? — удивился Любим. -Впрочем, он мог и спутать. Для таких что тысяча лет, что один день — разница невелика...
Мыш опять поднял голову, по-прежнему глядя в никуда.
-Ты знаешь, все прошло, осталась только память, и странное тепло под вымокшим плащом. Ночами мне светло; тебя я знал, как пламя... Как странно повезло — грустить мне есть о чем. А что там впереди — дорога, песни, ветер... Бессмысленны слова, мне больше скажет взгляд. И я опять один, один на белом свете... Но — видят небеса — я в том не виноват...
Дом затопило молчание.
-Да, — сказал наконец Ригар. — Кто-нибудь, когда-нибудь отдал бы за эти слова многое. Но я ничего не понял..
Любим только пожал плечами.

3.

Они вышли на рассвете. Ригар чувствовал себя неважно, так как всю ночь не мог заснуть. Поначалу он решил отмолчаться, но теперь пришлось рассказать все Лукалайну, хотя язык, если честно, повернулся на это с трудом.
Лукалайн хмуро выслушал.
-Везет тебе, как утопленнику. Я думаю, что все это решится там, где и началось.
-В Береге?
-Я имею в виду, на Солнечном. И лучше бы ты не боялся так, тебя она все равно не минует.
Ригар промолчал. К некоторым вещам он не мог относиться спокойно... Ему хотелось спросить Лукалайна: "А боишься ли ты? " Но он не мог. Отчасти потому, что наполовину знал, каким будет ответ....
У реки они должны были расстаться, Лукалайн шел дальше по дороге в город Явь, а Ригару предстояло спуститься по реке к Людову.
Он чувствовал странную пустоту, бессилие что-либо сделать и облегчение от этого. Раньше Ригар боялся такого, а теперь отчасти был благодарен судьбе.

Чтобы хоть как-то отработать свое житье в деревне Соль, Ригар охотился для них — даже правящим князьям это не возбранялось.
Ригар припомнил рассказы о своем прадеде, его тоже звали Ригаром. Еще в шестнадцать лет получив меч правителя мореходов, он тем не менее ухитрялся еще и путешествовать, иметь целую толпу женщин, и при этом успевал вести войну с соседями. На портретах этот прадед выглядел совершеннейшим мальчишкой, светловолосым и белокожим, как какой-нибудь лесной охотник. В свою очередь, это не добавляло чести его отцу, взявшему в жены беловолосую уроженку Пущи, пленницу, да к тому же дочь торговца. Прадед Ригар не прожил долго — едва достигнув совершеннолетия, он покинул пределы жизни от подсыпанного на пиру яда. По неофициальной версии, это было делом рук ревнивого супруга местной красавицы.
Так что похождения нынешнего Ригара меркли перед дурной славой его прадеда. Он уже почти оставил надежду вернуться и почти верил, что на этот безвестный берег занесла его сама судьба. Этот край назывался Лебяжьим Берегом — в старину так называли заоблачные владения, куда уходят чистые души.
Ригар не верил в сказки до недавних пор. Но сказки иногда неотделимы от правды... Иные не хотят ее видеть, но от этого реальное не становится призрачнее, а призрачное — реальнее.
Как-то вечером Любим рассказал эту легенду, хранимую в его роду уже более трех веков.
— Непонятно, сколько тут правды, но я слышал от деда так...

...Сейчас многие не верят легендам, хотя многие из них — правда. А чего и на самом деле не было, так не стоит забывать, что сказка ≈ ложь, да все равно не без намека.
Жил некогда князь, красавец писаный, силен, ловок, а все даром — злее его и разбойника не найдешь. Звали его не иначе, как Славен...
Он и вправду был славен — красотой своей, а еще более — делами. Но проходил как-то мимо старик — ведун, и сказал такое:
"Красив ты, князь, да не краше того, кто лицом истинным прекрасен".
Славен хотел было его на кол посадить, да спохватился поздно — старик исчез. Долго думал князь, да небогат, видать, умом был — так ничего и не понял. Так бы и забыл, если б не увидел однажды статного воина красоты небесной, глаз не оторвать. Схватили его и привели к Славену на допрос.
— Не может человек таким красивым родиться, -сказал ему князь. — Рассказывай, откуда такой взялся?
Тот поклонился и говорит:
— Звать меня Любим, родом я издалека, и правда не был красив отроду.
И рассказал он вот что: у Любима смертельно заболела сестра, вс╦ лекари перепробовали, а спасти не могут. "Иди к самой высокой горе, — сказал ему один древний старец. — Найди святилище, а там делай, как сердце подскажет".
Нашел Любим гору, и храм нашел. Предстал ему там Отец Ветров, и говорит: "Спрашивай, чего ищешь?"
"Ничего для себя мне не надо, — ответил Любим. — Сестра у меня больна, и никто из людей не знает, как ее вылечить".
"Здорова у тебя сестра, — молвил Отец Ветров. — Проси, чего сам ищешь."
Задумался Любим и сказал наконец: "Покажи, какое лицо мое истинное, как видишь ты меня, смертного?"
Усмехнулся Отец Ветров: "Иди, лицо твое всегда с тобой."
...Поклялся тогда Славен, что отпустит Любима, если тот покажет ему гору. Согласился воин. Долго шли они, и плыли, и опять шли, и дошли до горы высокой. Поднялся князь на гору, долго искал храм, но нашел наконец.
И ему предстал Отец Ветров.
-Проси, чего ищешь?
-Дай мне лицо мое настоящее, истинное!
Хмур стал Отец Ветров.
-Иди, с тобой твое лицо.
Спустился князь с горы. Увидели его подданные, испугались и убежали. Дивился Славен и гневался: как смеют его воины оставить его? Да нагнулся над ручьем попить, и столь ужасно было лицо его, что стал Славен безумен... Говорят, жив он и по сию пору, ибо злоба и зависть его бессмертны...

-...Вот и вся сказка. В память того Любима назвали и меня...
-Я тоже слышал эту легенду, — ответил ему Ригар. -Только у нас звали их по-другому...
-А храм, — жадно спросил Любим. — Храм этот есть у вас?
-Не знаю, — задумался Ригар. — Есть у нас Ничья Гора. Она священна, на ней даже убийство запрещено. Храм... Должно быть, есть, наши Помнящие, верно, знают об этом. А князьям вечно не до того... Впрочем, не думаю, что Отец Ветров является там всем приходящим.
-Да ты, выходит, князь? — весело воскликнул Любим. — А не странно ли, что князь гуляет тут непонятно где, непонятно с кем и непонятно зачем... Впрочем, оставайся у меня зимовать, а там и езжай куда хочешь.

4.

-Я посоветовал бы тебе сделать плот, — сказал Лукалайн. — Только не зевай, ради бога, а то унесет тебя в море, а плот не парусник, на нем так запросто не поплаваешь... Если ты задержишься в Людове недели на три, я найду тебя там...
Ригар нутром чувствовал, что это неправда. Его сейчас занимала мысль о том, что "это решится там, где и началось." Надо было возвращаться на Солнечный, и поскорее, а там будь что будет...
-Сейчас утро, — продолжил Луклайн. — Если ты поторопишься, то завтра будешь в Людове...
Было еще совсем утро, рассвет только загорался над рекой.
-Извини, что я так исчезаю... Ничего тебе не объяснив. Я хотел бы, но... Я не могу. Это мое проклятие, в некотором роде.
Его глаза блеснули зеленым в почти кромешной тьме.
-Так что прощай.
Ригар кивнул. Говорить не хотелось...
Вроде бы и рано было думать об этом, но Любим был прав — так оно и вышло. Ко времени разговора шла уже середина лета, два месяца спустя пошли нескончаемые осенние дожди, дороги стали непроходимы, а морем здешние жители в Людов не ходили. Для них даже и этот город был страшен, а уж о Старграде рассказывали такое... Его считали чуть ли не оплотом зла.
Любим зимовал в городе Крове, единственном здесь настоящем городе. Знакомый рыбак взял их на борт и высадил, где они просили. Пешком вышло бы гораздо хуже — дня три, а по осенней грязи и того больше.
Мыш был пока с ними, но на любопытство Ригара Любим только махнул рукой:
-Подожди, ляжет снег, он и уйдет...
-Зимой? Он же босиком, да и одежды никакой...
-Люди давали, не берет, — отвечал Любим. — Да и бесполезно это все. Вот тут уж точно — своя дорога, и ни помочь ему, ни помешать простой смертный не может...
Ригар удивлялся Мышу с тех самых пор, как увидел на берегу пожарище. Как выяснилось, сгорело всего лишь временное жилище умершего от лихорадки рыбака и его хозяйственные постройки, но картина была более чем жуткой — обгорелые бревна и бесконечный горячий пепел, выдуваемый ветром.
Правда, однажды жгучее любопытство пересилило даже некоторый страх перед непонятным ребенком, и Ригар осторожно спросил Мыша о судьбе Лукалайна. А потом...
-А потом, а потом... Снова путь в темноте, снова холод и мрак, горечь стынет в глазах... И столетняя боль, и неверная тень, расставанья, слова, и сомненье... И страх.
Так ответил Мыш. Ригар почувствовал, что этот ребенок когда-нибудь сведет его с ума — на вид ему было всего тринадцать, а может, и меньше. Весь он был какой-то серый — волосы и глаза непонятного цвета, тощий — ребра как стиральная доска...
Любим поселил его под лестницей, на мешках. Ригар полагал, что ему там самое и место — тепло, сухо, и до двери недалеко, коль вздумает уйти.
Кров был небольшим чистым городком — всего человек на четыреста. Каменная деревня. Здесь было невыразимо уютно, и Ригар многое отдал бы, чтобы попросту забыть все прошлое и остаться здесь навсегда. На него, правда, смотрели искоса — чужак, да еще такой странный. Сам темен, как ворон, да еще и одежда черная...
А вот голубоглазый светлокожий красавец Любим, добрый молодец собой, совсем не выделялся. Здесь все были такими — крепкие, как на подбор, мужчины, стройные и тоже чем-то похожие на них женщины...
Зима пришла неожиданно — с неба посыпался мелкий мокрый снег, резко похолодало. Рыбаки сидели дома к чинили сети, так как делать им стало нечего. Ригар отсыпался за протекшее лето и еще на год вперед — кто его знает, что там впереди! — а Любим резал фигурки из дерева. Дом их стоял на самой окраине, дальней от моря, и Ригару вечно казалось, что он чего-то ждет. Не то, чтобы это было странно, просто ему не нравилось это щемящее чувство — нет, даже просто эхо тоски.
Берег замело. Дни стали настолько коротки, что Ригар, бывало, даже и не успевал заметить их. Казалось, что длится одна-единственная бесконечная ночь... Как-то Ригар достал флейту, но не успев поднести ее к губам, перехватил предостерегающий взгляд Любима...
Где-то через неделю он понял, в чем дело. Морозной черной ночью, беседуя с зашедшим в гости местным кузнецом, чутким ухом уловил далекий звук — две-три ноты, но Ригар мог бы поклясться, что слышит флейту. Любим, сидевший рядом, заметил его настороженность.
-Что это? — не удержался княжич.
Они переглянулись.
-Это? Не знаю. Но у нас говорят, что это Мара играет на флейте.
-Мара? Кто это?
Видно было, что они не желают отвечать.
-У вас ее называют иначе, — сказал Любим. — Нехорошо называть ее по имени — накличешь, чего доброго... Вообще-то у вас ее зовут — Смерть.
Ригар побледнел и уставился в угол, на который легла тень кузнеца.
-Что с тобой? — забеспокоился Любим.
-Ничего...

5.

Лукалайн постоял еще немного, глядя на красную полосу восхода на горизонте, повернулся и пошел по дороге на юг. Ригар подождал немного, потом поднес свою флейту к губам. В утренней тишине звук ее разносился эхом над водой и исчезал за склонами холмов на западе.
И, как при первой их встрече, Ригар услышал ответ. Он донесся с юга, все затихая, ослабевая, уходя...
Навсегда?
Ригар медленно сполз с бревна на сырую землю и оперся спиной о мертвую древесину.
-Мне никто не нужен, — тихо сказал он. — Я могу сделать все...
Сам.
Вдали, по течению реки, все еще был слышен отзвук флейты Лукалайна.
-Прощай...
Ригар встал и принялся за работу.

Мыш ушел раньше. Солнце едва успело повернуть к весне — по погоде это все равно не чувствовалось — как мальчишка в своей вечной мешковине встал у двери и тихо промолвил:
-След огня заплетет трава, в небесах загорится день, зазвенит над землей листва... Тают в ветре мои слова: я ушел, но осталась тень...
Ригар, немного научившийся попинать его за эти несколько месяцев, сразу понял, что это значит. Уже стоя на пороге, Мыш сказал еще:
-Я соткал свой плащ из нитей ветра, отковал клинок из света солнца, а потом назвался сыном света — и сказал, что память не вернется...
И словно бы исчез. Ригар не увидел даже следов на свежем снегу.
-Каждый год так, — вздохнул Любим. — В прошлый раз еще холоднее было, а он, ты видел, босиком... Ушел.
-Да сколько ж ему лет?
-На самом деле — лет тридцать. Это он только па вид такой маленький. А уж понять его и наши старики не могут...
Кузнец — один из самых уважаемых людей Крова, здоровый мускулистый мужик лет сорока — важно кивнул и сказал:
-Я помню, как он родился. Это было тридцать один год назад. А он такой, как нынче, уж как лет семнадцать будет...
-У, — изумился Ригар. — Это что же выходит — он старше меня?
-Навроде этого, — согласно кивнул кузнец.
По традиции, порогом совершеннолетия считается двадцать один год. После этого человек признавался прочими полностью взрослым и способным отвечать за себя. В какой-то из старых книг библиотеки Берега Ригар вычитал, что в этом возрасте в людях "рождается душа". Или "пробуждается", старые тексты tinnostaen'e малопонятны. Ригар тогда рассердился и не стал читать дальше. Это что же выходит, до этого у него души и нет вовсе?
В той книге еще много было про истинное имя, но предназначалось это все опять-таки для взрослых, а не для пятнадцатилетних сопляков, каким был тогда Ригар. Но сейчас он пожалел, что не дочитал. В библиотеке, конечно, была копия — оригинал был утерян еще лет четыреста назад, да и трудно прочитать что-либо в книге, которой больше тысячи лет.
Несмотря на то, что солнце повернуло к весне, сейчас как никогда сказывалась усталость зимы — хотелось уснуть и не просыпаться года два-три, причем была это потребность не тела, а измученной души, безвольной и истощенной.
Но ему оставалось попросту ждать весну...»

Этот текст состоял из двух разных историй, перепутанных между собой. Хэйнар записал, как увидел — склонности к собственным добавлениям у него никогда не было. Скорее всего, книга показывала ему свои страницы не подряд, а в известном одной ей порядке, как будто у нее был разум. Черт-те что...
Арнен поднял голову и увидел, что Вьюн старательно переписывает какой-то лист, чуть ли не высунув язык от этой старательности, а Хэйнар сидит, опершись спиной на бочку с водой, и глазеет на облака. Обычно бывало наоборот, и старшему писарю захотелось нарисовать эту спокойную позу и почти безмятежный взгляд Хэйнара, затуманенный, может, лишь легкой тенью бессонной ночи, но он понимал, что его несовершенная рука не сможет передать этого так, как он увидел.
И Арнен почувствовал в груди теплую волну — как будто солнце прорвало пелену туч, и ему захотелось, чтобы все осталось так, как теперь. Он понимал, насколько краток будет этот миг нежданного осеннего счастья, но тем не менее не хотел отпускать его от себя...
Хэйнар, почувствовав взгляд, обернулся и как-то виновато повел плечами, а потом вернулся к работе, и старший писарь сказал ему:
— Знаешь, друг мой, а книгу придется у тебя забрать. Иначе ты совсем себя изведешь.
— Это не в моей власти, Арнен. Не я открываю ее и читаю, а она открывает меня и пишет. По-моему, большая разница. Думаешь, если ты запрешь ее здесь, то она не сможет дотянуться до меня за полторы тысячи шагов?
— Возможно.
— Хорошо, тогда я оставлю ее.
Хэйнар встал, вытащил из сумки книгу и положил ее на стол Арнена.

"К сожалению, такие меры бесполезны. Эти вещи нельзя запереть и в железное сундуке со стальным замком, а уж расстояние... Это одна из тех немногих вещей, которые сами выбирают своих хозяев, зачастую не спрашивая на то их согласия. Может, мне показалось, что книга иногда хитро подмигивает своей надписью "Хестре-...", а я просто схожу с ума, но ведь дыма без огня не бывает..."

Вернувшись домой, Хэйнар зашел к бабке и отдал ей серебряную монету — такова была плата в месяц за чердак, который она ему сдавала.
— Дров нарубишь — четвертак скину, — пробормотала она хриплым тенором. — И что-то ты тих стал в последнее время... Смотри у меня.
Он нарубил ей дров, опустил в кошель четвертак и поднялся, тяжело дыша, к себе.
"Что-то ослабел я в последнее время, — подумал он, вгрызаясь зубами в яблоко, невинно лежавшее на столе до того, как вымазанная чернилами рука схватила его. И тут же чуть не выронил: рядом на столе лежала, ехидно подмигивая серебряными буквами, книга.
"Даже и не коснусь, — мысленно сказал он ей. — А вот интересно только, что было дальше? Таким бездельникам, как этот Ригар, обычно везет, может, еще детей наплодить успел..."
Невероятно, но книга как-то ухитрилась попасть из "Пера" на стол к Хэйнару, причем он был на сто процентов уверен, что не приносил ее. Писарь показал загадочному предмету неприличную фигуру из пальцев и лег спать.
Однако спокойней ночи не получилось. До полуночи он ворочался с боку на бок, думая о вещах неважных, но весьма навязчивых: о денежных расходах, покрое одежды, последних новостях и девицах, наконец. А когда Хэйнар наконец заснул, снилась ему всякая ерунда : какие-то листья, потом снег, люди, выкапывающие что-то из земли (или закапывающие в нее?), что-то втолковывавший Вихер, и шестиногая лошадь...

5 день.

В итоге наутро голова болела страшно, а во рту был какой-то отвратительный медный привкус, точно отражавший вкус беспорядочных тяжелых обрывков сна.
Загадочной книги Хэйнар на столе не нашел и пришел к выводу, что это был один из фрагментов сна.
Арнен посмотрел на него и спросил:
— Ну а этой ночью на тебе что, воду возили?
— Нет. Я спал.
— С кем? — невинным голосом поинтересовался Вьюн, но Хэйнар на это не клюнул — видимо, слишком устал.
— Спал? — переспросил старший писарь. — Обычно, когда люди спят, они не бывают сине-зеленого цвета после того, как проснутся. Ты хотя бы ел сегодня утром?
— Да чего-то не хочется... — отвел глаза Хэйнар и не глядя уселся сверху на свой стол, едва не опрокинув при этом чернильницу.

В дверь постучали.
— Войдите, — солидным голосом пробасил Вьюн.
Вошел смущенный мужик, лет за сорок, и остановился на пороге, тиская в руках шапку.
— Мне б письмо... дочурке, в Новин... Сколько это у вас стоит?
— Обычно — пять медных монет, то есть два четвертака, но если что-то длинное или с рисунками...
— Да не, — махнул рукой посетитель. — Мне так, весточку послать, мол, жив-здоров, все в порядке...
Писари переглянулись, и Арнен сказал тихо:
— Вьюн, сегодня твоя очередь на письма.
Младший писарь состроил обреченную рожу и усадил мужика перед своим столом. Скорее всего, это был какой-нибудь скотовод из ближайшего поселка или мелкий ремесленник с окраин.
— Ну давай что ли, говори, чего писать.
— Ну... Это... — он закрыв глаза и сосредоточился, а потом медленно начал говорить, раскачиваясь и полуприкрыв глаза:
— Здравствуй, доченька, пишет тебе отец твой с Малого Ручья, из-под Гражена. У меня все хорошо, а как у тебя? Не бьет ли муж, не пьяница ли, а еще хотел я...
Арнен и Хэйнар одновременно зевнули, старший писарь взял свое перо и начал с неестественной для обычного человека аккуратностью перерисовывать каждую букву старой книги. Его работа смотрелась гораздо лучше, чем оригинал, потому что пергамент, с которого он копировал текст, был грязно-коричневого оттенка, а бумага белой, почти даже без желтизны.
Хэйнар тоже что-то переписывал; содержание текста до него не доходило совершенно, фактически, он только следил, чтобы его строка не вылазила за отметки. Он чувствовал себя пустым и холодным, как вмерзшая в лед бутылка, и пожалуй, сказал бы сейчас, что самое плохое — это когда совсем ничего не хочется, и жить в том числе.
Вьюн дописал письмо и взял с посетителя деньги. Арнен недвусмысленно постучал по своему столу: сюда, мол, а не в карман. А Вьюн мог и в кармам — и вовсе не из-за страсти к жульничеству, а просто по свойственной ему некоторой рассеянности. Правда, его рассеянность почему-то действовала всегда в его пользу, но выглядело это тем не менее достаточно невинно.
— А у нас будет перерыв на обед? — спросил он, отдавая по монетке деньги.
— Иди, прервись, — разрешил Арнен. — И Хэйнара с собой возьми.
— Я не хочу есть, — отозвался из угла Хэйнар. Он казался сейчас более живым, зато менее здоровым — может быть, в том была повинна тень, в которую он забился.
— Так сходи погуляй.
— Не хочу.
— Я тебя к лекарю отведу, Хэйнар.
— Не надо, — сказал Хэйнар, вставая через силу. — Только там ведь холодно. Я лучше тут погуляю, возле печки.
Вьюн улизнул на улицу — обед у него обычно был не короткий, хотя ел он быстро.

И естественно, он опять все прозевал. Чуть погодя, только Хэйнар успел пригреться у печки, а Арнен толком взяться за перо, дверь открылась. В нее даже не соизволили постучать.
Вошел человек — тот самый, что не хотел снимать капюшон. Он и сейчас не снял его, и Хэйнару моментально припомнился сон, где он видел вспышку света вместо лица.
— Я заказывал у вас копию, — молвил он тихим голосом.
Этот заказ был давно выполнен и лежал на полке рядом со столом Арнена. Старший писарь взял его и сказал:
— Это обойдется вам в семь десянок.
Тот пересек помещение и бросил на стол серебряную монету:
— Сдачи не надо.
Арнен глянул на него снизу вверх, протягивая заказ, и все равно не увидел ничего, хотя казалось бы, должен был — еще был день, и свет из окон достаточно освещал комнату.
Пришелец взял бумагу и направился к двери, но вдруг остановился рядом с Хэйнаром, сидевшим у печи, повернулся к нему и пристально посмотрел в глаза. Писарь как-то почувствовал это, и даже увидел (вроде бы) два зеленых высверка из-под капюшона. Потом протянул руку и дотронулся до его щеки, и сказал так же тихо:
— Она оставила след на тебе... И от этого уже никуда не уйти.
И прежде чем кто-нибудь успел двинуться, исчез за дверью.
— Черт побери, что он хотел сказать этим,- возмутился Арнен.
— Кажется, я знаю, — ответил Хэйнар и опять прислонился к печке.

Темнело рано: приближалась зима. Арнен решил, что выполнять столь тонкую работу при свечке он не способен и тоже придвинулся к огню.
— Как же ты так влип, Хэйнар, балбес ты мой дорогой?
Вопрос был явно риторическим, но Хэйнар усмехнулся и откликнулся:
— Ты думаешь, я один такой дурак? Знаешь, чего Вьюн учудил?
Он в двух словах описал ситуацию : и новую любовь младшего писаря, и их спор с Вихером.
Арнен даже не удивился.
— Вы когда-нибудь так и меня втянете, — спокойно сказал он. — Да не волнуйся ты, бросит он эту свою Реннаи. А по поводу спора я ему сейчас скажу кое-что... Выдрать бы вас обоих, да ведь поздно уже...
Хэйнар решил воспользоваться спокойно-обреченным настроением Арнена и рассказал ему, что видел книгу у себя на столе вчера ночью. Старший писарь уставился на него, как на больного чумой.
— Я б решил, что у тебя лихорадка, — сказал он. — Если б ты не был таким холодным. Рыба, ей-богу, теплее. И осторожнее... Ну черт дернул тебя купить эту книжку! Впрочем, дело твое.
Арнен встал, открыл свой стол и вытащил "Hestre agvas Saenen" на свет.
— Странно, — хмыкнул он. — Ты говоришь, видел ее вчера? Я вроде не слышал, что книги летать умеют... Или быть в двух местах одновременно.
— Это не книга, — пробурчал себе под нос Хэйнар, зная, что Арнен его не услышит. — Это черный кот с серебряными глазами, который приходит пить мою кровь... И где ж этот чертов Вьюн?
"Чертов Вьюн" появился, когда на небо выползло бледное пятно луны. У него было радостное улыбающееся лицо.
— Ну ничего себе, обед у тебя, — упрекнул его Арнен. — Вот выгоню, откуда пришел. У тебя что, жена и куча детей?
— Скоро будут, — пообещал младший писарь. — дело молодое. Мы это по-быстрому...
— Пшел вон. И до завтра я тебя не видел... И ты, Хэйнар, иди домой. Не то я вас обоих покусаю... Чудище больше не появлялось?
— Не-а. Мы даже с Вихером договорились не... — и Вьюн замолчал, вспомнив, что Арнену это неизвестно. Он ошибался, но не знал об этом а Арнен сделал вид, что не понял, о чем речь.
— Ну вот и славно. Валите оба.
Хэйнара передернуло при мысли о том, насколько холодно сейчас снаружи, а идти до дома целых полчаса, а руки стынут, как у трупа, но он встал и обулся, утешаясь мыслью что у него на чердаке есть дрова и теплая печка.
Они вышли, и Вьюн признался:
— Она сказала сегодня, что любит меня.
— Правда? — почти без выражения подал голос Хэйнар.
— А то... Весной свадьба будет.
— Ну и... доживем до весны сначала.
Фраза эта вдруг приобрела отчетливо мрачный оттенок для самого Хэйнара — сама мысль о том, что до весны можно не дожить, показалась ему настолько угрожающе-реальной, что его окатило холодной водой ужаса.
— Ну, до завтра...
— Угу.
Тут Хэйнар как-то сразу отключился, а в себя пришел только возле лестницы на чердак. На замок он его не запирал: взять тут было нечего, а дверь прилегала настолько плотно, что и сильный ветер не мог открыть ее.
Здесь было тепло, видно, бабка внизу топила печь. Однако писарь все же развел огонь, набросал туда дров и зажег лампу.
Потом выложил книгу на стол, посмотрел на нее пристально и спросил:
— Ну чего тебе надо от меня? Не знал никто сто лет про этого Ригара, ну и пусть себе дальше не знает. Ты ж меня со свету сживешь.
Обложка виновато поежилась, но Хэйнар подумал, что это просто у него в глазах рябит от слабости.
— Ну так чего ж ты от меня хочешь? Молчишь? А, да ты и говорить-то не умеешь...
Книга заерзала на столе и соблазнительно приподняла обложку. "Я сплю", — решил Хэйнар и протянул руку...

6 день.

Когда он проснулся, то в упор не мог вспомнить, что же происходило ночью. Было еще темно, но день уже намекал на свой приход, сочась слабым сумеречным светом сквозь два маленьких окна по разные стороны крыши.
Если сильно ослабеть или сильно выпить, то иногда приходишь в очень странное состояние: пока лежишь, кажется, что все в порядке, но когда пытаешься встать...
Хэйнар поднялся и тут же чуть не упал — в глазах мгновенно почернело, а вокруг нарастал какой-то звон. Он ухватился за край стола и переждал этот момент, и только потом вспомнил, что не ел больше суток.
Пошарив вокруг, он нашел только несколько сухарей, да оставалось еще полстакана вина. Довольно необычный завтрак, но как ни странно, это помогло. Его по-прежнему знобило, но было легче.
"Привык", — решил писарь и пошарил вокруг стола. Так и есть: его глазам предстал очередной ворох написанных листов. Он решил пока не показывать их Арнену, но самому было интересно, что ж такое ночью ему привиделось, что и помнить-то страшно.
Хэйнар зажег еще пару свечей и уставился на каракули, покрывающие бумагу.
"И как это Арнен ухитрялся разбирать мой жуткий почерк? — удивился он про себя. — Ним... Или Нич...? Ничья гора, она же гора Ветров... "


«Мы уцелели в последней войне,
В черном дыму, в ало-желтом огне,
Мы унесли от забвенья и тьмы
И ветра последний отчетливый смысл.
Послушай, что скажет в поле ковыль,
Ведь травы не ведают лжи,
Узнай, о чем светит звезда,
И быть может, тогда, может, тогда,
Узнаешь ты, что же есть жизнь.

И мы бежали из черных равнин,
Прячась от света в ночи и тени,
Спасая себя, свой заоблачный край
Как книги свои от земли и костра.
Спроси у людей, спроси у меня,
Смотри на оружье и стены за ним,
Узнай, что в воде и пыли,
И о славе старинных былин,
О знании скажут они.

А если захочешь спуститься на дно,
Женщин забудь, и игру, и вино,
Знай, все они не подскажут ответ,
Вот твой последний и правильный след:
Спроси у могил, у надгробных камней,
Спроси у безумья во тьме,
Спроси у ворон и спроси у волков,
А они объяснят и без слов,
Что же такое есть смерть.

Ничья гора, она же Гора Ветров — это сон, обернувшийся явью. Все ее свойства не были известны даже Хозяину Порога, традиционно принимавшему посетителей. Обычно сюда приходили с глупыми вопросами (Надо ли женить сына этой осенью? Стоит ли строить дом за просекой? Мальчика родит жена или девочку?), и таких Хозяин отправлял обратно.
Были другие — люди с потерянными взглядами, которые не знали, что будут спрашивать и с чем говорить, те, кто потеряли себя в жизненной суматохе и попросту не знали, что делать, и стоит ли вообще продолжать жить, — либо те, кто приходил с проблемой всей жизни (или того, что казалось им жизнью)... Таких он пускал.
И Отец Ветров давал ему мудрости отличить первых от вторых, но были еще третьи — просто путники, которых завела сюда дорога, или любопытные, которых привлекала сама Гора. Они обычно не просили совета, а просили ночлега, но Хозяин Порога охотно предоставлял им и то, и другое.
Хранитель Стен оберегал здание от разрушения и старения, хотя это место склонно было само приглядывать за собой.
Должность Хранителя Огня традиционно занимала женщина — и ей-богу, это почти наверняка было самое странное существо в этом мире. Когда прежняя Хранитель Огня умирала, на ее место приводили маленькую девочку — лет семи — и она становилась Хранителем Огня.
Это изменяло ее настолько, что она превращалась в существо из другого мира, с непонятным образом мысли и непонятными целями... Никто не знал, для чего нужна Хранитель Огня, и чем она на самом деле занимается.
Может быть, именно благодаря ей время и пространство в окрестностях Ничьей Горы были изменены. Обитатели Горы старели чуть ли ни втрое медленнее прочих людей, расстояния же здесь казались меньше, чем на самом деле. Пешему за сутки удавалось тут пройти отолью, сколько в обычном месте проходил конный...

Хозяин Порога слегка удивился, увидев у своих дверей ободранного молодого человека в одежде непонятного цвета, но внутрь впустил, видимо, подчинившись приказу строгих серо-зеленых глаз.
Легкое сожаление он испытал, только заметив под плащом серебристо взблеснувший клинок, который пришелец не особо старался спрятать.
-Я пришел спрашивать, — сказал он.
-О чем? — привычно поднял голову Хозяин Порога.
-О судьбах мира... Меня зовут Ригар Ар-Райс.
Хозяин от удивления встал как вкопанный. За голову этого парня обещали огромную награду, и статус торговца, если эту голову принесет простолюдин, странник иди музыкант из простых.
-Ты вернулся? Говорят, убийца последнего правителя погиб у горцев... Ты ведь тот самый Ригар?
-Я не убивал отца... Но я поклялся отомстить роду Ар-Ност.
-Безумец, — прошептал Хозяин Порога, делая приглашающий жест. — Черт тебя принес.
Ригар сделал вид, что ничего не слышал. Ему уже надоело скрываться у Братства лекарей и Братства Менестрелей, которые укрывали его, полагаясь на свое право неприкосновенности. Он знал, что жители Солнечного были недовольны новой властью, особенно тем, что война из пограничных стычек переросла в яростную бойню.
Морской Клан имел границы с остальными тремя, следовательно, плохо приходилось всем — и Ригар имел основания полагать, (опираясь на сведения Братств), что горцы и Лесной клан уже подумывали объединиться.
Кроме того, Ар-Ност начал безжалостное преследование наемников, на которых раньше смотрели сквозь пальцы (и которые, кстати, помогли ему захватить власть). Им приходилось особенно тяжело потому, что перебраться через границу им не давали.
Все это внушало Ригару чувство беспокойства, правда, он еще не вполне понял, что ему следует делать. Это он и стирался спрашивать у алтаря Ветров.
-Ты сразу к Огню, или сначала поешь? — спросил Хозяин Порога, все еще надеясь, что пришелец уйдет.
-Поем. Спасибо...
Здесь все было устроено очень просто, и ничто не напоминало величие самого Храма. Просто камень, дерево и холст, на фоне которых фиолетовые одежды Помнящих смотрелись роскошью. Ригар едва удержал себя, чтобы не наброситься на похлебку, как голодный нищий, которым он, собственно, и являлся на данный момент. Хлеб показался ему едва ли не основным здешним чудом...
Хранитель Стен посмотрел на него с любопытством, но не более, ведь Храм Ветров не признавал рангов и кланов.
-Если кто увидит тебя с мечом, но в одежде нищего, то тебя скорее всего убьют, — сказал он только. — Я бы на твоем месте оставил где-нибудь либо то, либо другое.
-Не твое дело, — равнодушно ответил Ригар, продолжая есть. Хранитель Стен пожал плечами, но тут вошла девочка лет десяти в фиолетовой длинной рубахе с золотым поясом.
Ригар изумленно уставился на нее, невольно выпустив ложку. У девочки был настолько серьезный вид, какого он не видел даже у городского палача.
-Здравствуй, Разрушитель, — сказала она спокойным голосом. — Она говорила, что ты придешь.
-Кто — она? — изумился Хозяин Порога.
-Она, — ответила девочка. — Она — это Она.
-Кажется, я знаю, о ком она говорит, — пробормотал Ригар, отодвигая миску, и сказал чуть громче, обращаясь к существу в Фиолетовей одежде Помнящих:
-Отведи меня к Огню.
-Пойдем, Разрушитель, — она протянула ему руку.
-Почему ты называешь меня так?
-Ты воин.
-Ты всех воинов называешь так?
Хранитель Огня не ответила, только потянула его в сторону Храма.
2.
Говорят, время остановилось в этом месте, — здесь всегда было одинаково. Солнце всходило из-за восточного холма и скрывалось за гребнем западного, причем всегда в одном и том же месте.
Брошенная долина — именно так она и выглядела. Здесь не было дикой нетронутости природы, но не было видно и заботливости челове╜ческой руки. Здесь жили когда-то давно, земля еще помнила тех, кто ее возделывал, камни еще помнили тех, кто брал их для жилищ и склепов, вода еще не забыла тех, кто пил ее и поливал ею поля...
Когда Ригар прошел по тропе между двумя холмами, он подумал, что оставшийся здесь сможет жить вечно, потому что в брошенной долине нет времени.
А он, кому все это принадлежало по праву рождения, даже и не знал, что в его княжестве есть эта земля.
"Я стою на пороге, — сказал себе Ригар. — И если у смерти есть дом, то он здесь...
И удивился, не почувствовав на теле привычной холодной испарины, возникавшей, когда он думал о Ней. Казалось, что Она следит за Ригаром и ждет, когда...
Когда?
"Не сейчас, — подумал он. — Я все равно не знаю, что мне делать... Я вернулся на Солнечный, я прячусь ото всех, я боюсь собственной тени, я... Зачем я вернулся? Что мне делать..."
Похоже, Храм Ветром не дает ответов. Он только ставит новые вопросы.
Он пошел дальше, не глядя под ноги. Пыль здесь была серо-коричневого цвета, впрочем, почти как и все остальное, и это действовало на нервы, погружая сознание в тухлую воду безнадежности. Не то чтобы Ригар хотел сюда попасть — скорее он заблудился в тропах горы, и уже потом понял, что пришел сюда.
Брошенная долина... Говорят, ее оставили еще во время Великой Чумы, лет семьсот назад. Для нормального человека такая пропасть времени не поддается осмыслению — ведь это минимум двадцать поколений! Если события пятидесятилетней давности превращаются в легенду, то что уж говорить о такой бездне лет...
-Зачем я здесь? — спросил себя Ригар, главным образом для того, чтобы услышать какой-нибудь живой звук.
Солнце висело низко над горизонтом. Сын Ар-Райса мог бы поклясться, что оно висело в этой самой точке уже несколько часов. Долина все продолжалась и продолжалась, будто он застрял тут в одной точке пространства и времени. Ригар отличался врожденным упрямством, но наконец он выдохся и решил, что здесь и заночует.
Ветки мечом рубить — неудобно, но когда встает выбор -мерзнуть ночью или заниматься этим, то Ригар предпочитал последнее.
Он срубил один сухой куст, другой, и уже собрался срубить третий, как земля под ногами поехала куда-то вниз...

3.

Он почти не представлял себе, что это такое, хотя и знал о Ничьей горе по рассказам Наставника, который был здесь лет двадцать назад. Ригар знал, что на алтаре Храма горит огонь, о котором сказано, что это огонь душ Солнечного.
Теперь он видел этот огонь...
Сын Ар-Райса понимал, что на него смотрят. Нет, он знал, что позади стоит Хранитель Огня, но это было совсем не то...
Если бы Ригар когда-нибудь стоял на сцене перед тысячами глаз — разных и одинаково-строгих — он сказал бы, что это похоже. Но он не знал, что это такое, а потому сравнить ему было не с чем.
-Я здесь, — сказал он тихо. — Я здесь, и знаю, что ты меня слышишь, хотя до сих пор верил только в меч. И я чувствую, что в моих руках нечто большее, чем одна моя судьба...
"Ты прав."
"Отец Ветров? — изумленно прошептал Ригар. — Я слышу тебя... "
"Ты слышишь себя. "
-Не понимаю... Я хотел спросить... Не знаю. Я четыре года жил, где попало и с кем попало, и уже не знаю, хочу ли я мстить... Скажи, что мне делать...
"Мир меняется. Он изменится и теперь. От твоего выбора многое зависит... Но выбор этот твой. Иди, не оглядывайся."
-Постой! — крикнул Ригар. — Какой выбор? Я не понимаю! Какой выбор?! Отец Ветров!

4.

Ригар очнулся в каком-то узком проходе и почувствовал, что все ведущие сюда узкие ступени пересчитаны его головой и ребрами. По щеке стекало что-то теплое, волосы были мокрыми.
Дверь выходила на запад, и сюда заглядывало солнце, превращая висящую в воздухе пыль в медового цвета дымку. Ригар попытался встать, держась за стену, но чуть не упал, закашлявшись. Пальцы скользнули по металлу...
(табличка)
Это была металлическая пластина с вытравленными на ней буквами старого наречия.
-So heav Ajar Dejen-Gir harana... — прочитал он с трудом. За четыре года сын князя почти забыл тинностайн, но из остального все-таки понял, что наткнулся на усыпальницу легендарного Аяра Железной Руки, сыновьями которого и были основаны княжества Четырех Кланов.
Согласно табличке, он прожил (или правил?) около сорока лет, с 193 года принятого летоисчисления до 230 года. Это были времена вообще почти что невообразимые — больше тысячи лет назад.
Дверь давно сгнила, хотя сложно было поверить, что в этом сухом воздухе что-то способно гнить. Должно быть, так было не всегда...
Поначалу мрак казался непроглядным, но постепенно глаза привыкли. Это место было давно покинуто, и Ригар не чувствовал близкой опасности или страха, но все-таки вытащил меч и пошел вперед, выставив его перед собой.
Здесь было что-то вроде небольшой круглей полусферы, в центре которой была расположена прямоугольная гробница с аналогич╜ной надписью: "Здесь покоится Аяр Железная Рука..."
-Значит, правда, — прошептал Ригар, и по круглому залу зашелестело эхо его голоса.
Он опустил меч и смахнул пыль с каменной крышки. Она была расколота посредине, и Ригар, даже не задумавшись о кощунственном вторжении в покой мертвых и осквернении святыни, столкнул верхнюю половинку на пол.
Она рассыпалась на множество кусочков. Это была та хрупкая порода камня, которая встречалась здесь в изобилии.
Внутри лежал скелет, одетый в кольчугу и плащ (вернее, то, что когда-то им было), насколько мог видеть Ригар; на голове вместо шлема было узкое золотое кольцо, все еще поддерживающее остатки волос непонятного цвета.
На какой-то миг его охватил ужас — непонятная путаница теней и невероятная усталость заставили солгать острые глаза воина: Ригару показалось, что в каменном гробу лежит он сам.
Но он взял себя в руки и пригляделся. На груди мертвого воина лежал меч, зажатый в тонких костях, оставшихся от пальцев...
"...И третий из мечей назвал он — Ярость. Как и на остальных, на нем был знак кольца, в котором не достает седьмой части. Этот знак символизирует выход за пределы, как написано в Книге Ветров. Каждый, взявший его в руки, будет силен настолько, насколько сильна его ярость, и почти неуязвим в бою. Это правда; клинком владел великий воин Аяр Железная Рука — и то, что он был неуязвим, известно всем. Лишь яд сумел его погубить — яд, подсыпанный одним из его четырех сыновей.
Сказано — могучего воина, обладающего яростью, убьет не меч, но яд...
И был этот меч похоронен в могиле Аяра, со всей своей красотой и огромной ценности рубином, на который можно было купить половину других сокровищ Раэд Геларэ..."

Талар Ар-Конда, Летописец города Род.

5.

На крестовине стоял этот знак — разорванный круг.
-А ori soren...- прошептал Ригар и взялся за рукоять. Пальцы Аяра рассыпались горстью мелких косточек, а сын Ар-Райса вытащил меч целиком.
Это был узкий обоюдоострый клинок с алым желобком посередине — на миг он усомнился, не кровь ли это, но потом подумал, что кровь за тысячу лет не только потеряла бы свой алый цвет, но и рассыпалась бы крупинками праха.
Рукоять была очень удобной — насечка не давала пальцам соскальзывать, даже если твоя рука по локоть в крови. За нее можно было взяться и двумя руками, и одной; рукоять была не толще и не тоньше, чем надо, а венчал ее глубокого алого цвета рубин размером с человеческий глаз.
Это был один из тех немногих мечей, который попросту не хоте╜лось выпускать из рук — он был довольно тяжелым, но легко подчинялся всем мельчайшим движениям кисти, и рука не уставала держать его.
Согласно легенде, было выковано три меча со знаком Разорванного круга — с алмазом, изумрудом и рубином. Первый обозначал власть, второй — силу, и оба были утеряны. Меч Власти покоился на дне мифического Звездного Озера, второй был разломан на три части и хранился какими-то жрецами.
И вот наконец нашелся третий. Алый меч, который означал ярость. Ошибиться было невозможно — такую алую полосу на клинке подделать было нельзя. Это был не лак или краска, сам металл казался алым, как только что покинувшая вены кровь.
Он вздохнул и собрался положить меч обратно на грудь мертвому; но что-то остановило его.
"Легендарное оружие... Если бы он был моим, я мог бы уничто╜жить мир... Но я бы не стал. Я бы только... Только..."
Нехорошо оскорблять мертвых. И потом, кто знает, что это за меч на самом деле? Легенды лгут...
Ригар протянул руку опять, чтобы вернуть меч Разорванного Круга мертвому хранителю его, но в последний момент положил Аяру на грудь свой меч.
-Haran kvien, — одними губами произнес он и повернулся обратно к дверям.
(...Выбор...)
Солнце еще светило, когда он вышел, находясь все в той же точке неба, освещая все еще не улегшуюся пыль.
-Ehkar, Ajar, tisro Mier hi vejtra aro... — сказал Ригар в сторону гробницы. — Прости, Аяр, но теперь это мой меч.

6.

-До встречи, Разрушитель, сказала девочка с мудрыми глазами.
- До встречи? — растерялся сын Ар-Райса. — Я не собирался возвращаться... Где мы с тобой встретимся?
-По ту сторону, — ответил ребенок. — Мы будем там — ты и я...
-О чем ты говоришь, — в ужасе прошептал Ригар. — Я не...
-Ты изменишься. Он сказал тебе не оглядываться?
—Да...
-Вот и не оглядывайся.
И она улыбнулась своей странной нечеловеческой улыбкой.

"...Меч есть оружие благородное, созданное лишь для войны, и ничему более служить не могущее. Так, копьем раньше рыхлили землю для посевов, с помощью лука добывали огонь, нож служил приготовлению пищи, топором рубили деревья... И лишь меч пригоден только для сражений, и более ни для чего. У всякого меча есть душа, тем более живая, чем больше жизней он взял и крови пролил. И по благородству своему меч не может быть доверен крестьянину, ремесленнику или торговцу, или любому другому низшему сословий, а лишь потомственному воину: сыну воина и внуку воина."
"Об оружии", Аяр Дейен-Гир

Все вокруг было такого же странного цвета; до выхода из долины казалось немного — но Ригар, выхлебнув последнюю воду из фляжки, всерьез начал опасаться, что долина попросту не выпустит его. Двести шагов вполне могли оказаться двумястами днями пути... Но оставаться здесь не хотелось.
"Вот ведь что — здесь даже дороги нет..."
Дорога то ли заросла, то ли ее вовсе тут не было, и Ригар везде видел одни и те же черные мертвые кусты или степную полувысохшую траву...
Неожиданно он вспомнил, что ему иногда удавалось найти дорогу на ощупь — если было темно, или много снега на земле. Дорога обычно была светлее и тверже, чем остальная земля... И словно услышав откровение, ноги тут же нащупали тропу — на ней почти не было камней, и трава была пониже.
Ригар пошел по ней, и солнце туг же тронулось с места, слегка, как показалось, вздрогнув в небе.
Ему страшно захотелось оглянуться, до спазма в мышцах, до дрожи, до боли...
Но он не оглянулся.
Выбор сделан.»

Пока он читал, совсем рассвело. Когда Хэйнар высунул нос наружу, выходить ему не захотелось. Ночью, видно, было страшно холодно — так, что замерзла вода в лужах, и ветки покрылись инеем.
-Кому понадобятся наши услуги в такой мерзкий день? -спросил он себя. — Может, получится поспать там в углу... Если Арнен разрешит.
Поспать было где — в углу между двумя стеллажами, стоявшими параллельно друг другу. Туда заглядывали редко, и Хэйнар один раз уже ночевал там — когда было больше негде.
Ничего не хотелось, разве только лечь и полежать.
С этой надеждой он приплелся в "Перо", однако в вожделенном углу уже дрых Вьюн.
— Умаялся за ночь, бедняга, — сказал Хэйнар со следами ехидства в голосе. — Всю ночь, наверно, свою даму ублажал.
Арнен едва сделал улыбку.
Чего смотришь? — спросил обиженно Хэйнар. — Я тоже спать хочу.
Старший писарь почесал в затылке, а потом махнул рукой:
— Ну ладно уж. Иди наверх, спи до обеда. Но уж после вы у меня оба от работы не открутитесь...
Хэйнар влез на второй этаж по лестнице. Тут было тепло и до того уютно, что ему захотелось проспать не только до обеда, а и вовсе до следующего утра. Но взгляд его упал на книжную полку: там было немного книг, всего штук двадцать, но все они были редкие — он видел их впервые.
Писарь с трудом стащил оттуда огромный том "Магии зеркал", но, открыв, ровно ничего не понял. Там были какие-то странные таблицы, чертежи и формулы, и объяснения к этому настолько непонятные, что Хэйнар засомневался, не на чужом ли это языке.

"Если пересекающиеся трехмерные пространства имеют два общих измерения, они образуют точки и линии Перехода, которые возможно использовать. Но создается проблема..."

— Бред какой-то, — пробормотал писарь и пролистал пару страниц.

"...поэтому можно утверждать, что для перехода в другой мир можно не преодолевать огромных расстояний, а сделать это из любой или почти любой точки пространства, однако неизвестно, куда такой шаг может вывести. Какой способностью должен обладать человек, чтобы... "

На соседней странице приводилась схема пересекающихся плоскостей и линий, настолько хорошо нарисованная, что казалась объемной.
Хэйнар захлопнул книжку и поставил ее обратно, а взял соседнюю, "Семейств Благородных Древа". Тут все было проще — приводи╜лись истории древних родов и поименные списки известных отпрысков, начиная примерно с 300 года и до 570-го. Неудивительно, что книга была такой толстой — ведь здесь содержались сведения о примерно тридцати благородных семействах.
Сразу же на глаза попалось несколько интересных фактов — например, то, что нынешний Градоправитель был потомком правящего рода Лесного клана — Ар-Харан'ов. Это было интересно, и он поискал имя своего прадеда, так как слышал от матери, что он вроде бы был из благородных.
" 510 — 320-е годы... Как его там? Истлен... Истлен... А, вот — Истлен из Сивера, сын Хоста — семья переехала из Гражена в 498-м году, где жили издавна... Потомки Эльдина Летописца, который по материнской линии происходил от строителя Ати-Мара Эгранда, а по отцовской — из рода Raes'ов. Хост был начальником гарнизона Сивера..."
-Да я, оказывается, благородный, — сказал себе Хэйнар. — Ну-ка?
Он почитал еще, наткнулся на какого-то Талара из Новина, который якобы был прямым потомком Разрушителя. Этот Талар, скорее всего, уже умер — дата рождения отстояла от нынешнего года на восемьдесят с лишним лет, а это было, в понимании Хэйнара, очень много.
И он положил книгу на место и лег спать.

Разбудил его Арнен, и очень простым способом — стянув с него одеяло.
— М-минутку, — промычал Хэйнар. — Щас, встану...
— В городе опять чудовище видели, — сказал старший писарь, и — это помогло. Хэйнар открыл глаза и испуганно огляделся:
— Где?
— Да где-то в Ребрах или на Кладбище...
— Врешь.
— Правда. Сам слышал — сейчас тетка приходила какая-то, письмо читать. Градоправитель указ издал — после темноты на улицу не выходить, и облавы будут на него.
— Если слушать каждую тетку...
— Вставай, а то разозлюсь.
Хэйнер, вставая, спросил вдруг:
— Слушай, Арнен, а Гора Ветров — это где?
Старший писарь не подал вида, что вопрос его удивил, и только пожал плечами:
— Да сказки все это. Ее, может, и вовсе на свете нет.
— А какие сказки?
— Ребенок... Ну, про ведьму. Потом еще про какой-то камень, который выполнит все, о чем ни попросишь — если его найти, конечно. Да это все небылицы для детей. Я, помню, в юности тоже тот камень искал...
Глаза Арнена затуманились каким-то воспоминанием, грустным, но и приятным ему чем-то, как приятен иногда горький запах полыни — осенью, когда все остальное уже утратило свой запах...
Арнену было всего тридцать пять лет, но себе он казался гораздо старше, словно бы все, что происходило вокруг его, было лишь сном старика, который думает и действует как молодой, а чувствует себя все равно на свои истинные годы...
— А что такое меч Ярости? — не отстал от него Хэйнар, которому, видимо, приспичило.
— Да где ты эти слова-то видел? — почти рассердился Арнен. — Что, книгу сказок нашел? Так в детстве надо было побольше бабушек слушать, сейчас бы не было так интересно... Не было этого никогда.
Хэйнар поймал мельком его взгляд и вдруг все понял, проникнув в душу старшего писаря, почти на самое дно, и осознал что...
Он верил.
Арнен верил в некоторые из легенд, те, которые передавались из поколения в поколение не как сказки, но как тайны. И он с боязливым уважением относился к Хэйнару, почти так, как относятся люди к пророкам — с мистическим страхом, благоговением и главное — верой... Но именно страх заставлял его говорить так — с насмешкой в голосе и стеной в глазах, а Хэйнар слышал в его словах ложь настолько отчетливо, что едва различил смысл — видимо, книга и память других душ все-таки переделывает того, кто осмеливается заглянуть в них.
— Арнен, — сказал он единственное слово, и оно смело все прочие слова, как таран сметает соломенную стену.
Они посмотрели друг другу в глаза и познали жуткий миг взаимного осознания, когда чужой разум видит самую суть твоей души, а ты ничего — ничего! — не можешь с этим сделать, да и хочешь ли? Это длилось вечность, ту вечность, которая легко втискивается в миг, но не становится от этого меньше. Наконец Арнен отвел глаза и сказал тихо:
— Прости. Я был неправ. Право на молчание и право на ложь — я спутал их... Меч Ярости существовал раньше. Гора Ветров есть и сейчас...
— Я знаю имя Разрушителя, — признался в свою очередь Хэйнар. — Я видел еще один... Еще одну... В общем, ты понял.
— Да? — интерес в глазах Арнена смел все остальное, и Хэйнар почувствовал такое облегчение, словно с плеч свалился камень весом с быка.
— Да. Это и есть тот самый Ригар Ар-Райс. Он вернулся на Солнечный и нашел меч Ярости. Взял его из могилы... А дальше я не видел или не успел записать — не помню.
— Из могилы, — ужаснулся Арнен. — Если оружие положили в могилу, значит, оно проклято. А тот, кто вынес его оттуда — взял за руку саму Смерть...
— Он тоже так подумал. Впрочем — читай сам.

"...и эти ничего не значащие вроде бы мелочи ставят тебя на колени перед собой — перед истинным собой, а это совсем не то, что ты видишь в зеркале... И грани между тобой и другими оказываются стерты, и стены падают, и ты стоишь в сердце бури. и есть в этом что-то... Как раз тот миг и есть самый жуткий... А потом, как по волшебству, все возвращается обратно, остается только память и стыд. За то, что ты испытал этот миг и не проклял его тут же..."

Арнен читал, а Хэйнар сидел рядом, делая вид, что чем-то занят. На самом деле он испытывал такое чувство, как будто читают его самого, хотя даже не мог назвать себя автором этих строк, не говоря уже с том, что строки эти написаны о давно умершем человеке, до которого никому сейчас нет никакого дела.
— Кажется, что эта часть незакончена, — сказал наконец Арнен, подняв взгляд, но глядя словно бы мимо глаз Хэйнара.
— Видимо, на этом месте я вырубился, — ответил ему Хэйнар. — Или книга захлопнулась. Я же говорю — не помню... Это черный кот с серебряными глазами, который приходит пить мою кровь...
— Что? — удивился старший писарь. — Какой еще кот?
— Потом расскажу...

Они сидели, не глядя друг на друга, занимаясь работой. Вьюну все было словно бы нипочем — как обычно, он ничего не заметил или сде╜лал вид, что не заметил. Хэйнар все больше склонялся к мысли, что Вьюн прикидывается.
У него было полное ощущение, что он сходит с ума и скоро начнет читать мысли окружающих. А так недалеко и до полного сумасшествия...
— Чудовище видели, — сказал Вьюн, прервав затянувшееся молчание. — Он бабку какую-то до смерти напугал.
— Откуда ты знаешь, что это он? — вяло полюбопытствовал Хэйнар, предчувствуя ответ.
— Ну, так тем и напугал...
Секунда тишины переросла в сотрясший стены хохот, шутка, может, была не столь уж и смешна, но подчас напряжение, висящее в воздухе, обращается в такую вот странную реакцию людей. Наверное, от этого легче...
Арнен утер слезы, выступившие у него на глазах, и сказал:
— Вьюн, тебе надо было не в писари идти, а в шуты. Да только боюсь, жене твоего хозяина такие шуточки вряд ли понравились бы...
— Я бы ей больше понравился, — самодовольно заявил Вьюн.
— Ты от скромности не умрешь.
— Никогда...
— Вот что, шут, а ты принес бы нам поесть. Только не пропадай. до вечера, знаю я тебя, — махнул рукой старший писарь. — Вот тебе две десянки, жду через десять минут, да пиво не забудь!
Вьюн ушел, вернее, выскочил за дверь, а Арнен вдруг сказал Хэйнару:
— Знаешь, я слышал недавно — то ли в Кроване, то ли в Крайколе видели подростка, который говорит стихами. Я думал о... И вспомнил. Но вряд ли это тот самый. Столько лет...
— Если это правда, тогда тот самый, — ответил Хэйнар. —Ты про это читал, а я его ВИДЕЛ. Люди, перешагнувшие за границы своих рамок, перешагнули и время.
— Но почему стихами?
— Откуда я знаю, Арнен? Может, для него как раз этот способ объясняться — нормальный и понятный. Хотя он, может, понимает нас больше, чем мы его...
Вошел Вьюн, таща завернутое в бумагу мясо и маленький бочонок с пивом, и с порога обрадовал:
— В городе никого не видно. Боятся — чудовище ведь опять видели, ну и... Щас соседей наших едва уговорил, чтоб пиво продали. Они открывать не хотели...
— Тогда я пораньше уйду, пока темнеть не начало, — забеспокоил╜ся Хэйнар. — А то вернусь домой — а на моем чердаке уже какое-нибудь чудище дрыхнет вместо меня.
— Поешь сначала, — сказал Арнен. — До темноты еще три часа...
— За чужой-то счет... Согласен.

Когда он вышел, оставив Арнена с непоседой Вьюном, вокруг было действительно совсем светло, чувствовался только запах скорой тьмы, потому что глазом еще нельзя было различить вкрапление сумерек в ткань дня.
До дома Хэйнар добрался без приключений, пожалев только, что не запер утром чердак, потому что ветер наверняка выдул в небольшую, случайно оставленную щель все тепло.
Писарь влез внутрь, с яркого света в полумрак, и пару секунд не мог ничего разглядеть вокруг, кроме каких-то цветных пятен. Этого времени было достаточно, чтобы чья-то рука зажала ему рот.
— Тихо, — сказал знакомый уже низкий голос. — Я хочу поговорить. Я отпущу тебя, только не оборачивайся.
— Ладно, — согласился Хэйнар и остался спиной к странному гостю. — Но ты ведь уже пытался забрать книгу.
— Не у тебя. Хозяин твоей писарни — не ее хозяин, а ты — другое дело...
— Да кто ты такой, в конце-концов? — Хэйнар повысил голос, но ему и в самом деле было любопытно.
— Я? Я чудовище, — с мрачной насмешкой ответил его собеседник. — Не оборачивайся!
Хэйнар едва подавил желание сделать именно это, и спросил:
— Ты что, в самом деле такой жуткий?
— Да. Очень. Меня даже волки боятся... Впрочем, ты можешь обернуться, но я предупреждаю — это очень страшно.
Писарь попытался представить себе что-то очень жуткое, но он помнил, что видел вполне человеческий силуэт на фоне дверного проема, когда тот приходил в прошлый раз. Что там с ним такое может быть? Ужасные шрамы, ожоги? Может быть, проказа?
Последняя мысль заставила его содрогнуться от отвращения, но когда он обернулся, то это чувство сменилось волной искреннего ужаса.
Это существе обладало совершенно здоровой кожей, но...
Он был совершенно, непроглядно, угольно черным, и это еще ладно бы... Зрачки его были вертикальными, как у кошки, а глаза светились даже при свете хищным желтым огнем... И этот взгляд был настолько беспощадным, что Хэйнара это напугало едка ли не больше всего остального * (*На Солнечном никаких негров даже и в сказках нет. Для них черная кожа столь же ненормальна и пугающа, как для нас — зеленая или синяя — прим).
Писарь не почувствовал, что падает, и это пришло ему в голову только в момент удара затылком об пол.

Когда он очнулся, то глаза открыл не сразу — сначала попытался вспомнить, что же случилось. На веки падал какой-то свет, и открыв глаза, Хэйнар тут же сощурился — прямо над ним кто-то держал свечу. Он перевел взгляд и увидел живой ужас — черного цвета с желтыми глазами. Никаких вертикальных глаз у него не было — только вертикальные зрачки.
— Я говорил — это страшно для тебя, — глубоким голосом сказало чудовище.
— Ты... ты... — он попытался подыскать слово, но все слова вылетели из головы.
— Меня зовут Реглен, — холодно сказал черный человек и поставил свечу на стол.
Хэйнар потрогал шишку на затылке и сел.
— Почему я? — горестно спросил он. — Почему все неприятности происходят именно со мной?
— У тебя книга, — ответил Реглен так, как будто это все объясняло, и сел на стол рядом со свечкой, не обращая внимания на листы бумаги, разбросанные по нему.
— Ну и что, что книга? У Арнена вон сколько книг — но к нему не приходят чудовища по ночам и не зажимают ему рот в потемках. Надо полагать, в прошлый раз тоже был ты.
— Да, я.
— А кто тот, другой, который не снимает капюшон? Такой, со светлыми волосами до плеч?
Описание было более чем скудным, но черный человек, видимо, знал, о ком идет речь — он вздрогнул и мигнул, но ничего не сказал.
Хэйнар присмотрелся и подумал, что испугался зря. Если бы не черная кожа и вертикальные зрачки в глазах желтого хищного цвета, Реглен был бы красив, и даже очень. У него были правильные черты лица северного типа — прямой нос с едва заметной горбинкой, высокие скулы и гордый сильный подбородок.
— Зачем тебе книга? — спросил Хэйнар.
— "Хестре агвас саэнэн", — ответил тот. — Это она... Взгляни на меня повнимательнее, писарь. Ты испугался меня... Я и сам себя боюсь. Если ты читал ее, то может быть, знаешь и обо мне.
— Ну и кто же ты такой?
— Там была легенда с Славене и Любиме, или о Реглене и Ренне... Так вот, я и есть тот самый Реглен — или, по-вашему, Славен.
— Так это ты нашел истинное лицо, — вспомнил Хэйнар. — Но причем тут...
— Там должно быть написано, как избавиться от этого. Ты только подумай, парень — я даже умереть не могу!
— Это же здорово! — восхитился писарь.
— Да. Здорово. Первые сто лет. Не забывай, что от меня даже пауки убегают! Представь себя на моем месте...
Хэйнар представил и содрогнулся. Изгой — причем навечно. Ни работы, ни семьи, ни друзей... Так и говорить-то разучишься!
Он с трудом поднялся с пола и пересел на кусок бревна, стоявший рядом.
— Впрочем, один раз было ничего — когда я попал в общину слепых. Но все равно... Так вот, в книге должен быть способ, как избавиться от этого.
— Понимаю... Но ее же можно читать столетиями, пока не найдешь. Думаешь, она покажет тебе это сразу?
— У меня время есть, — с мрачной усмешкой ответил черный человек. — Вся вечность — целиком. "Hestre agvas saenen"... Отдай мне ее.
— Забирай, — охотно согласился Хэйнар, которому это все уже порядком надоело, — только скажи, что значит это название?
— "Хроника Солнечного", — перевел Реглен. — А теперь отдай мне книгу, если хочешь, чтобы я ушел.
— Вот она... Только... Это все правда — про гору?
— Конечно, правда. Легенды не лгут.
— Тогда почему бы тебе просто не сходить туда и...
— Спасибо за совет, писарь. Я уже был там один раз, по собственной глупости. Результат ты видишь...
— Ну и что! Это же... Может, ты изменился за это время.
— Может.
Он забрал книгу и вылез наружу, бросив на прошание:
— До свиданья, писарь.
Как только он исчез, Хэйнар вздохнул и утер холодный пот со лба. В коленях сразу откуда-то появилась дрожь слабости, и закрыв дверь за странным гостем, он упал на постель, чтобы расслабиться и постараться забыть последнюю неделю.
— Мистика, — сказал он себе. — Интересно, а каково мое истинное лицо? Вдруг я тоже какой-нибудь монстр?

7 день.

Проснувшись рано утром еще по темноте, Хэйнар встал и зажег огарок свечи, оставшийся от вчерашнего вечера.
Рядом лежала книга в ч╦рном переплете с серебряными буквами, и писарь уже начал одеваться, когда до него дошло, что "Хронику Солнечного" вчера забрал черный человек.
— Мать твою, — шепотом сказал ей Хэйнар. — Я тебя сожгу. Я тебя...

"Я бы, наверное, попробовал сжечь ее, если бы у меня была хоть какая-то надежда, что это поможет. Но во-первых, ее почти невозможно уничтожить, а во-вторых, дело могло быть не в ней, а во мне. Я всегда подозревал, что у меня не все в порядке с головой, а иногда вообще казалось, что моя жизнь — долгий бред тяжело больного человека, который никак не может выздороветь. Безумие это бывало приятным, а временами становилось сущим кошмаром..."

— Арнен, я уже не могу, она меня преследует, — с порога пожаловался Хэйнар, кидая сумку в угол. — Вчера...
Он прерывисто вздохнул и замолк, заметив, что старшего писаря нет на месте.
— Тс-с, — сказал Вьюн, уже сидевший возле огня. — Арнен заболел. Лежит наверху.
— Чем заболел? — испуганно спросил Хэйнар.
— Простудился, наверное. Горячий, как печка... Сейчас спит.
Хэйнар подошел к столу и потрогал горшок с водой.
— Там что? — спросил он.
— Что и всегда. Смородиновый лист, душица и зверобой.
Хэйнар отхлебнул через край и кивнул:
— С утра это лучше чем пиво. Как там твоя невеста?
— Не знаю еще. Вчера хотел зайти, да меня патруль на улице поймал, представляешь? Чуть не закололи в темноте... Они испуганные были, видать. Но ничего... Мы потом даже выпили у них в казарме.
— А что бы они сделали с чудовищем, если б поймали?
— Убили бы, конечно, что ты всякие глупости спрашиваешь?
— А если он на самом деле человек? — спокойно поинтересовался Хэйнар, отхлебывая из горшка еще глоток настоя.
— Да что с тобой сегодня? Разве может человек напугать кого-нибудь до такой степени, чтоб язык отнялся? Арнен мне говорил, что ты умный, но что-то я в это не верю.
"Просто я знаю больше тебя", — подумал Хэйнар. Он чувствовал что-то страннее, когда вспоминал про этого Реглена — смесь жалости, страха, печали и даже восхищения — какой надо обладать волей, чтобы не сойти с ума за тысячелетие жизни? Да еще такой безрадостной...
— Пойду-ка я наверх, посмотрю, как там Арнен, — сказал он. То, что старший писать вообще способен заболеть, в голове не укладывалось. Хэйнар знал его семь лет, и за это время Арнен не болел ни разу.
Он лежал в постели и смотрел в потолок лихорадочно блестя╜щими глазами. Над верхней губой выступил пот, а когда Хэйнар прикоснулся к его руке, то тут же отдернул пальцы — кожа больного почти обжигала.
— Отец, — прошептал Арнен, глядя в потолок невидящим взором. — Я сохраню его. Это почти тайна... А в лесу — помнишь? — сова с человеческим голосом, летит тихо, как мотылек...
Хэйнар намочил тряпку холодной водой и положил ему на лоб. Разговаривать с человеком в таком состоянии было бесполезно — тот просто, ничего вокруг не видит и не слышит, во всяком случае, свой мир бреда он чувствует гораздо лучше, чем реальность.
— Гора, — пробормотал больной. — Я видел ее. Ходил туда... Камни... Развалины... И цветок — маленький красный цветок за скалой.. А где это — Солен? Никогда не слышал... Правда — как черная кошка. Она с когтями...
Хэйнар взял его за руку и сел рядом. "Это все от того, — подумалось ему, — что задержался снег. Он уже должен быть — пушистый и белый. Он хрустит под ногами и тает, когда его тронет солнце... "


Когда же снег? Природа ждет зимы,
А та все медлит, будто ждет чего-то...
Так сильно принимать привыкли мы
Стабильность годового оборота,

Что тяжесть туч — как тяжесть бледных снов,
Ну где же снег? Когда накроет крыши
Снегов и снов нетронутый покров,
Когда заполнит он земные ниши?

Когда же снег заменит мелкий дождь,
Цвета сменятся, словно сны иль платья,
Когда ж зима всю годовую ложь
Накроет вновь неведомым заклятьем?

...Вдруг Арнен стиснул его пальцы и прошептал, глядя в потолок:
— Какая разница... Отец, я не вижу ничего хорошего в том, что Разрушитель — мой предок... Небесный воин — он вывел людей в эту страну, я знаю... Сказка. Смотри, какие сегодня звезды...
Потом Арнен забормотал какие-то неразборчивые обрывки слов, но Хэйнар уже застыл как статуя:
"Так вот, в чем дело! — осенило его. — Наследник этой земли! Никто не знал..."
— Отец...
Старший писарь вдруг вздрогнул, и взгляд его стал осмысленным.
— Хэйнар? Кажется, я болен... Я, наверное, бредил?
— Да. Только я не разобрал ни слова, — соврал Хэйнар. — Хочешь пить?
— Да, спасибо.
Он принес больному кружку с теплым травяным настоем, и Арнен жадно выхлебал ее до капли долгими глотками.
— А есть не хочешь?
— Смеешься. Я жить-то не хочу... Иди вниз, Хэйнар. Не волнуйся, я буду спать.
Хэйнар усомнился в его словах, но все-таки оставил его и спустился. Он и сам чувствовал себя здорово больным, и вдобавок ощущал какую-то непонятную потребность, выразить которую в словах и образах не мог. Думал — это все от того, что задержался снег...
— Никого не было? — спросил он Вьюна.
— Бабка приходила. Ну та, с Мусорного переулка. Письмо читать, от внука.
— Из Лесняны? Того бы внучка да в рудник...
— Злой ты, Хэйнар.
— Тебя бы на мое место... Слушай, может, позовем лекаря к Арнену?
— Ну и что он сделает? Пошепчет заклинания да заварит пауков. Это все равно, что любовные заговоры — действуют только тогда, когда это на фиг не надо.
— Ну тогда хоть будем заходить наверх по очереди — вдруг он проснется... О, черт, лекарь — это была плохая идея... У Арнена наверху запрещенное оружие. Ну, ты знаешь.
Вьюн кивнул и вернулся к прежнему занятию. На огрызке бумаги он рисовал что-то, что отдаленно напоминало женский профиль. Видимо, он думал о том же, о чем и всегда — о женщинах.
Хэйнар ухмыльнулся и сел за свой стол. И вдруг понял, чего ему хочется — давно уже он не испытывал того странного чувсва видения прошлого, которое давала книга. И это было странно — когда начинаешь привыкать к чему-то странному, то это может быть похоже на чувство, будто стоишь на обрыве и вот-вот шагнешь за край, откуда уже не будет выхода. Хэйнару показалось, что он может переселиться из реального мира в призрачный, но поскольку мысль уже поселилась в голове, выгнать ее было уже невозможно.
И он открыл книгу. Под обложкой были не строки, не буквы, а лесная тропа и небо...


Это все вечно, пока
Не исчезнет в бесстрастном огне,
Боль или страх не изгложет
Мой жизненный срок...

И улыбаться врагам,
И готовиться к крупной войне,
Это безумие. Что же?
Я буду жесток.

Ригар с большим трудом разузнал, где они были. В обычное время их можно было найти, но теперь, когда такие гонения... И сын Ар-Райса здорово удивился, узнав, что они живут общиной и работают, как какие-нибудь крестьяне. Они сами сеяли, пахали, сами ковали оружие (потому что никто бы им его не продал, особенно мечи). У них были свои женщины и дети...
Короче, это были нормальные люди. Пять лет назад Ригар бы не понял этого, но теперь он знал, что в мире есть кое-что еще помимо четырех кланов...
"Наемники" — называли их презрительно, в городах, зачастую не видя ни одного. Однако они были честны и всегда выполняли условия договора, что далеко не всегда можно было сказать о сословии воинов...

"А наемники потому суть оскорбление оружию и стоят вне закона, и в мирное время должно их истреблять всюду и везде, где замечены будут. И лишь в войны время убивать их не должно, дабы враг врагу жизнь отнимал, платить же им не грешно, ибо золото грязно, одна сталь чиста. Из числа воинов или других сословий наемником ставший равен простолюдину и от рода отлучен, как ни матери ни отца не имея..."
("Об оружии", Аяр Железная Рука)

Ригар знал, что наткнется на часовых. Он и сам бы их поставил, а если эти люди живы до сих пор, то они не глупее его в делах войны.
И все же он слегка испугался, когда из-за кустов вдоль тропы выскочили двое — один спереди, другой сзади.
-Ты что делаешь здесь, парень? — спросил один. В руке он держал натянутый арбалет, а у второго был меч. — Ты что, не знаешь, что по этой дороге ходить нельзя? Да и кто ты такой вообще — ты такой пыльный, что я не вижу цвета твоей одежды. Кто ты по рождению?
-А ты кто по рождению? — огрызнулся Ригар. — Так ведь и напугать можно. А если б я тебя случайно убил?
Они расхохотались, переглянувшись. Похоже, не понимали, что этот мальчишка может одолеть их обоих и еще парочку таких же. Ригар решил не обижаться и ничего не доказывать. Меч Аяра он прятал под плащом, так что эти двое не могли его заметить, хотя Меч Ярости был длиной побольше двух локтей.
-Ты мне нравишься, — сказал старший из наемников. — Ты, похоже, странник либо сын ремесленника, а может, музыкант... Ты учиться пришел? Пойдем, отведу тебя к нашим, а Северник посторожит. Я — Звян, а ты?
Княжич смутился, но имя свое назвал:
-Ригар.
Может, Звян и удивился, но виду не подал. Может, они даже и не знали о награде за его голову — с какой стари Ар-Носту сообщать это наемникам? По его разумению, это Братство — последнее место, куда пошел бы благородный Ригар.
-Наш главный — мой дядя, — сказал Звян, положив на плечо арбалет и шагая по каменной осыпи, как по ровной дороге. Ригар легко поспевал за ним, но такой привычней легкости в его движениях не было. Его зовут Седой. Он и правда седой, как серебром волосы посыпал, да и если б вся его голова была серебряной, она не стоила бы дороже, чем у него на плечах... Он нас спас прошлой осенью, когда начались эти облавы. Хорошо, что ты пришел, ты ловкий парень, у меня глаз наметанный. А бойцы нам нужны...
"Это мне бойцы нужны", — подумал Ригар, перескочив через корень, а Звян спросил:
-А чего это ты решил к нам податься? Нужда заела, али обидел кто? Ты смотри, все наши дают клятву, что не будут пользоваться своим оружием, если это представляет опасность для общины... Может, у тебя и оружие есть?
-Есть, — заверил его Ригар. — Потом покажу...

"...И вот каковы они: крестьянину дозволяется иметь лук для зашиты посевов и стад от вредителей-зверей, а так же дубину, если считать ее за оружие. Ремесленнику в городе разрешен кинжал, если он не замечен в бунтарстве.
Торговцу позволителен арбалет или копье, дабы нищие или калеки не посягнули на его имущество, а так же кинжал или лук. Странникам же, а равно же музыкантам оружие не положено,ибо охранять им нечего, а буде заметят их в нарушении сего, первый раз надлежит сии низшие сословия клеймить, а второй раз — отправить в шахты или приковать к веслу.
С тем, в городе луки и арбалеты запрещены, кроме как для воинов... Если же у кого из сословий низших найдут меч, этих надлежит убить на месте, как предателей..."

-Вещи можешь оставить у меня, — сказал Звян. — Их никто не тронет — я ручаюсь... Ты что, не веришь моему слову?
Ригар поколебался, затем стащил с себя плащ (вместе с мечом, который был так хорошо привязан под ним, что его было сложно заметить), сбросил на него свой мешок с немногими вещами, и остался в штанах и рубахе такого же непонятного цвета, как и его плащ.
-Подожди, так ты замерзнешь, — сказал Звян. — Сейчас найду тебе что-нибудь... Ты прав, в твоем плаще на глаза старшинам лучше не показываться... Вот она! Одень-ка это, как тебя там...
-Ригар.
-...Ригар, да.
Это и вправду была странная вещь — что-то вроде куртки без рукавов и застежек, зеленого глубокого цвета.
Ригар неуверенно надел ее на себя и развел руки в стороны, пытаясь себя разглядеть.
-Сойдешь, — сказал ему Звян. — Настоящий деревенский парень, верно? Правда, они не носят зеленое...
Княжич опять смолчал.
-Посиди пока здесь, а я схожу к Седому, спрошу, не занят ли он... Вообще-то, за прием людей со стороны отвечают все трое старшин, но Седой у них главный... Короче, жди.
Он вышел, а Ригар поднял голову и осмотрелся наконец. Здесь было темновато, но большую часть обстановки все равно видно. Обычный крестьянский дом, если не считать оружия на стенах. На шкуре волка, висевшей на западной стене, он увидел даже пару мечей, и подошел посмотреть на них.
Работа, конечно, не могла сравниться с работой оружейников-Помнящих, но на юге Ригару приходитесь видеть мечи и намного хуже этих... А вот луки, похоже, здесь были еще получше, чем у Лесного клана, а они славились этим оружием.
Ригар одернул себя, когда руки его чуть не сами потянулись к красивому луку из рогов какого-то животного...
"Сильны же эти наемники, если им под силу натянуть такой лук!" — подумал он восхищенно и отошел к дверям, откуда уже были слышны шаги Звяна.
-Пойдем. Это очень странно, — сказал он. — Они хотят сидеть тебя прямо сейчас. Ты случайно никого из наших не убил? Хотя куда тебе, такому тощему...

"...Однако истинная сила воина кроется не в силе его тела и даже не в хорошем оружии, и так же не в уме или опыте, сила воина — в готовности умереть..."

Они были тут все трое, и еще с десяток старших воинов.
Никакого Зала Совета тут, разумеется, не было; все эти люди сидели на камнях, расставленных полукругом по поляне под сенью деревьев. Все вокруг было засыпано золотом опавших листьев, и это место выглядело не хуже, чем любой Зал Совета в городах.
Ригар остановился в центре поляны и обвел глазами старшин и пожилых воинов, сидевших на более низких камнях. Седого он узнал сразу, хотя ни разу его до этого не видел, и даже не потому, что у того были седые волосы. Наследников правящих родов с Детства учили на вид распознавать лидера.
На одном из центральных камней сидел классический пример такого лидера. Ему было лет пятьдесят, наверное, если не больше — потемневшая от времени, солнца и ветра кожа имела множество морщин, однако это было лицо воина и вождя — худое, с резкими чертой лица и некоей решимостью в сжатых губах. Но больше всего о нем говорили глаза — синие и очень внимательные.
Он понравился Ригару, хотя было непонятно, чего ждать от этого Седого, но решал тут все именно он. И княжич ждал вопросов, но не как подсудимый, а как божество ждет вопросов верующих в него людей.
-Ты сын прежнего князя Мореходов — Ар-Райса, -сказал Седой холодным тоном.
Ригар распрямился во весь рост, расправил плечи и сказал:
-Да, это я. Я князь морского клана, по праву рождения и закону. И я поклялся вернуть себе этот титул.
-Разве не ты убил своего отца, князя Ар-Райса? Ты знаешь, какая награда за тебя назначена? Один из нас может получить ее и стать торговцем, а там...
Ригар без стреха оглядел круг собравшихся. Среди них были в основном старые люди — но княжич не увидел ни одного, потерявшего разум. Седой знал, кого собирать на совет...
-Я не убивал Ар-Райса. Его убил один из ваших, и вам это должно быть прекрасно известно!
-Никого из нас не было там, — сказал человек, сидевший слева от Седого .- А все, кто был, те убиты, и некому рассказать о взятии Берега предательством... И если ты даже кого-то убил из наших общин, то мы не в обиде за это.
-Мы не в обиде, — повторил Седой, но спросил снова после недолгого молчания:
-Но как же ты проник в общину? Ты не знаешь наших путей. Мы — те, кто отказался служить потомкам Аяра, хотя мы и служили ему самому. О нас знают только Братства, а они не выдают наших секретов так просто.
—Они сказали мне, — ответил Ригар. — Братства скрывали меня четыре месяца — все лето с весны, когда я вернулся.
—Если ты говоришь правду, то должен знать ключ, — сказал сидящий справа от Седого сравнительно молодой воин, лет тридцати. Он был единственный здесь вооружен.
—Слава — в правде, — ответил ему Ригар. — Но вы должны сказать ответ.
— Правда — в молчании, — кивнул Седой. — Я верю тебе, Ригар. Но скажи, зачем ты пришел?
-Я пришел за вами.
-Ты пришел учиться?
-Нет, вождь. Я пришел учить.

"... Ни в одном слове не может быть правды. Нельзя с к а з а т ь ее, как нельзя вычерпать воду из моря. Меч знает правду, ибо обладает душой, но не обладает речью, а люди склонны лишь прятаться за слова, ибо всегда боялись истинного смысла вещей и поступков. Сказано в Книге Ветров: "Кто знает правду, тот не кричит на площади о своем знании. А кто кричит, тот не знает."

Эти были умнее. Они не стали смеяться, как Звян. Трое старшин переглянулись, и Седой спросил:
-Ты это серьезно, мальчик?
-Я не мальчик! И могу доказать это любому из вас на оружии по вашему выбору. Лучше скажите мне, сколько у вас боеспособных... А потом я скажу вам, зачем мне это.
-Хорошо... — кивнул Седой. — Я скажу, потому что мы тебя все равно не отпустим. В этой общине — сто пятьдесят воинов-мужчин и около пятидесяти воинов-женщин.
-Женщин? — переспросил Ригар удивленно. — Вы заставляете драться женщин?
-3аставляем? — с таким же выражением лица отозвался Седой под общие улыбки. — Да пойди их удержи! Кстати, наши лучшие арбалетчики — именно женщины. Моя дочь стреляет много лучше меня...

"...Женщина не может быть воином. Не потому, что она слаба или труслива, а потому, что женщина умрет зря. Она не умеет думать в бою, думать телом — не умом, ибо ум не успеет за телом. Женщине гораздо больше пристало убийство, чем честный бой, и яд и стилет в ее руках гораздо опаснее, чем в руках мужчины... "

3.
-Это моя дочь — Лиска, —представил ее Седой. Ригар вежливо склонил голову и приложил руку к груди, приветствуя ее. — А это мой сын — Лис.
Лиска была вся в отца — с синими внимательными глазами и гибкая, как ива. Ей было лет двадцать, но Ригар побился бы об заклад, что она еще не замужем.
Ее брат был младше лет на шесть, и он, видимо, был похож на мать — рыжий и зеленоглазый, и ловкий, как лисенок. Ему очень подходило это имя.
-Ты правда князь? — спросил он.
-Был бы, -холодно отозвался Ригар. — Если бы не твои сородичи.
—Это была не наша община, — сказан Седой. — Это была община с Безымянного острова.
-Какая разница... Да, мне всегда было интересно — если вы служили Аяру, то почему он писал, что наемники — вне закона?
-Это не он писал, — сказала Лиска. — Я читала книги, которые хранятся у Братств. Этого куска — про наемных воинов — в первоначальном тексте не было. Он появился потом — когда мы отказались служить сыновьям Аяра. А он, когда говорит о воинах, имеет в виду всех тех, кто умеет держать оружие... А не тех, кто задирает нос до луны и говорит, что произошел от Небесного Воина.
Ригар снова смолчал. Он прекрасно понимал, что оригиналы не могли сохраняться тысячу лет — то, что писал сам Аяр, давно сгнило, остались только копии. Но почему-то он был уверен, что эта девушка ошибается, и перу Аяра Дейен-Гира действительно принадлежит все то, что ему приписывают, а так же и многое другое.
Интересно, что более древние книги — те, что принесли люди Небесного Воина — уцелели. Видимо, им был известен какой-то секрет хранения пергамента... Но все эти рукописи были на tinnostaen'е либо на еще каком-то наречии, ныне забытом полностью... Эти немногие книги породили бездну легенд, зачастую вредных. Например, сказку о высшем происхождении некоторых родов, вокруг которого всегда было несметное количество споров....
-Я хочу начать войну, — сказал Ригар.
-Войну?
-Против этой дурацкой системы кланов и сословий, которая только всем мешает и порождает бездельников.
-Не думал, что услышу такое от юноши, которому двадцать четыре года, — серьезно сказал Седой. — Садись. Мы будем разговаривать. Мне нравится твоя идея... Итак?
-Мы также будем драться и за вашу свободу, — продолжал Ригар, удобно устроившись в настоящем кресле, оказавшемся дома у Седого. — Именно это я и собираюсь объявить народу —потому что люди хотят драться за благо для себя, а не за абстрактную идею. Свобода — это они поймут.
-Тебя хорошо учили, молодой Ар-Райс... — кивнул Седой и сказал дочери:
-Лиска, принеси нам пива, пожалуйста. Ты не против, Ригар?
Он был не против, так как успел уже привыкнуть к этому напитку на юге. Лиска исчезла за дверью, взглянув на него с любопытст╜вом, и княжич прочел у нее на лице: "Врет он все. Таких князей не бывает."
Пусть. Он будет первым.
-Итак, сколько общин на Саэнэне?
-Десять, насколько мне известно. Вести обычно переносят странники либо Братства — они наши друзья. Ну и простые музыканты тоже — их больше, чем людей из Братств, но мы им так не верим. Были случаи предательств...
Для Ригара все это было в новинку. Оказывается, низшие сословия были еще похитрее воинов, которые считали их скотами...
Чтобы получить статус Странника, надо было взять соответ╜ствующую бумагу у Помнящего, а эти бумаги просто так не давались. Чаще всего их получали люди, переносящие несложную почту — деловую переписку торговцев, денежные отч╦ты, письма родственников... Предполагалось, что Странники-почтари не умеют читать.
Предполагалось...
Братства же Лекарей и Музыкантов пользовались правом неприкосновенности на всей территории Саэнэна, и почему-то до воинов не доходило, к а к они этим иногда пользовались. Укрывали беглецов, например...
Помнящие, может быть, и догадались бы обо всем, если бы им было до этого дело...
-...Как я буду извещать общины — это моя забота, — сказал Седой. — А пока — убеди хотя бы моих людей.

4.

Не обращая внимания на холод, Ригар скрылся в лесу. Он знал, что неподалеку есть озеро, и направился прямо туда. Оно называлось Озером Слез, и Ригар еще не знал, почему...
Он не взял с собой Меча Ярости, оставив его посреди круга камней воткнутым в землю. Клинок будет знаменем восстания; знамена как таковые были забыты со времени Аяра, но понятие осталось...
Ригар лег на прибрежные камни — лицом вниз, чтобы видеть воду...
Сын Ар-Райса растянулся у огня. Изрядный кусок мяса приятно грел желудок, правда, непонятна было, когда можно будет поесть в следующий раз — припасы подошли к концу.
Звезд не было видно, только бледное пятно луны светило иногда сквозь облачную дымку.
-Лукалайн, расскажи сказку, — попросил Ригар неожиданно для себя. Просто хотелось что-нибудь сказать, а ничего умного в голову не приходило.
-Хорошо. Слышал я некогда историю... — начал Лукалайн как ни в чем не бывало, но по голосу было понятно, что он улыбается. — Жили два брата — оба ученые, да и своего ума хватало. И за труд и смирение их было им даровано великое знание, мудрость мира. Первый пошел к людям, долго учил их, стал знаменит и умер в почете. Другой брат потратил жизнь на то, чтобы написать книгу о своем знании, всю жизнь страдал от голода и принял смерть в нищете...Интересно, а ты бы что выбрал?
-Наверное, первое... А что было дальше?
—О первом брате через несколько лет забыли, а книгу второго многие поколения признавали кладезем мудрости, мораль все равно не помню, да и думать, как порядочные люди, не умею, но я бы выбрал второе. На кой мне почет и известность?
-Ну, это уж каждому свое... Вернее, кому что нравится. Кто его знает, поняли бы люди книгу второго брата, если бы не было первого?
—Знаешь, что в меня вбивали, когда мне было двенадцать лет? "Философия суть размышления о жизни". Забавно, а?
Ригар посмеялся и уснул незаметно для себя...

...Капля воды вызвала волны, которые побежали в стороны равномерными концентрическими кругами... Кто-то тронул Ригара за ногу, и он оглянулся, подумав, что если что, то можно будет прыгнуть в озере.
-Лис... В чем дело?
-Я собирался пойти с вами, Ригар.
-Lam'raje Lajni, — улыбнулся ему Ригар. — Ты уже не боишься умереть?
-Как ты меня назвал?
-Рыжий Лисенок...
Лис сел на край скалы и свесил ноги вниз.
-Что я буду делать, если умрут все наши? Тогда моя жизнь окажется хуже смерти. А они пойдут за тобой, чтобы завоевать свою свободу...
Ригар сел и завернул плечи в плащ. Спросил:
-А твой отец знает об атом?
-Еще нет... Но это же твоя война?
-Ошибаешься, Lam'raje Lajni. Это твоя война, а я и меч Ярости — только ее символ.
-А где ты его взял?
-В могиле, — честно сказал Ригар.
-Ты думаешь, князю подобает шутить, да еще так? Не оскорбляй мертвых...
Ригар промолчал, шевеля пальцами сухой лист. Как можно объяснить этому юноше — фактически, еще ребенку — что героизм возможен только тогда, когда герой находится уже по ту сторону смерти — внутри себя? Когда он уже смирился с ней? Только тогда, когда он сказал "да" своей цели и "нет" своей морали?
Ригар переступил эту черту, взяв оружие из рук мертвого.
Он переступил через свой страх, а на самом деле — через свою личность, признав власть судьбы.
Разрушитель...
Но как можно сказать это четырнадцатилетнему ребенку, который еще верит в справедливость?
Если бы птица верила в смерть, у нес не выросли бы крылья. Справедливости не бывает там, где есть человек...
-Пока я принес вам только одну свободу, — прошептал Ригар. — Свободу умереть...

"...Слово воина суть обещание, которое нельзя нарушить. Воины могут не давать слова, но если уже меч воткнут в сердце — никто не способен извлечь его так, чтобы это сердце билось снова. Выбор сделан..."

5.

Когда повстанцы взяли первый гарнизон, Ригар — теперь уже Ригар князь Ар-Райс — вспомнил историю, рассказанную Лукалайном о двух братьях. Он выбрал первое.
Правда, чтобы учить, не обязательно знать истину. Необязательно вообще что-либо знать. Всесильное оружие, всесильное — потому что все боялись легендарного клинка и заранее смирялись с поражением... Красную полосу на стали не заметить было нельзя.Разве только тогда, когда в крови уже все лезвие.
Потом, после боя, Ригар обессилено пал на колени, и бросив меч перед собой — он был покрыт кровью весь — посмотрел на свои запятнанные руки и заплакал.
-Я не хотел... Отец Ветров, я не хотел... Почему я? Почему? Лучше б смерть забрела меня пять лет назад...
Но ни одна тень не дрогнула вокруг, и ни один человек не приблизился к новому князю, чтобы поднять его.
Почему?
Потому что все уже было решено. Выбор сделан.
Aren erever — aren val, im karn, im teiri ...»

По лестнице спустился Вьюн.
— Что с тобой? — спросил он Хэйнара. — У тебя даже волосы мокры от пота.
Хэйнар сделал над собой усилие и сел прямо.
— Ничего, жарко здесь, — ответил он. — Это все от того, что задержался снег...
— В голове у тебя что-то задержалось, — фыркнул Вьюн. — Слушай, Арнен там несет какой-то бред насчет наемников и какой-то войны. Никакой, к черту, войны уже лет пятьсот как не было, если не считать деревенских драк между соседями — кто у кого какую козу украл и тому подобное. Может, и правда позвать лекаря?
— Не знаю... Если до завтрашнего утра ему не станет лучше, то придется, — сказал он, а сам задумался.

"В сказках я встречал принцев часто. Принц и принцесса, любовь, разлука, подвиг, свадьба и так далее... Но встретить принца в жизни, да еще такого, каких не увидишь в книгах — серьезного и умного — совершенно не ожидал. Да еще такого скрытного... Обычно мы рассматриваем человека вне его предков, а тут вдруг я увидел всю эту бездну поколений, наследником которых он являлся, и это показалось мне настолько странным, что я не смог смотреть на него по-прежнему. Я ведь знал его уже много лет, а тут оказалось, что Арнен — совершен╜но не тот человек, которым я его себе представлял...
По ведь на деле это ничего не меняет?"

Едва дождавшись вечера, он отправился домой. Перед этим он заглянул наверх — посмотреть, как там Арнен.
Тот слабо помахал рукой и сказал, что все в порядке, с ним останется Вьюн. Двигаясь к дому, Хэйнар бестолково глазел на окружающее, потому что думать уже не мог, да и не хотел. И заметил, например, что на углу Морской улицы и Южной, рядом со стеной Старой крепости, есть водяной сток, забранный решеткой, который он никогда раньше не замечал.
Почему-то искусством замечать старое владеют лишь дети, а прочие утратили его невозвратимо. Мало кто может ответить даже, сколько ступеней на лестнице, по которой он ходит каждый день. Ребенок же сосчитает их обязательно — он еще не научился делить информацию на "нужную" и "ненужную", а у взрослых это происходит еще и помимо сознания... И Хэйнар вдруг на пару часов превратился в ребенка, и может быть, именно это заставило его заглянуть в сток.
Решетка не была привинчена, а просто лежала на выступе камня. Вниз вела лестница из какого-то дерева — ее даже можно было разглядеть в темноте, но Хэйнар никогда не видел, чтобы кто-то влезал туда или вылезал. Считалось, что эти дыры в мостовой предназначены для стока дождевой воды, и выводили они, видимо, куда-то в море.
Была в Гражене и канализация, но не везде. И вела она, вероятно, в ту же систему стоков, но никто не знал этого точно. Здесь даже не было службы, следящей за системой, и как она до сих пор функционировала, непонятно.
Хэйнар подошел и бросил камешек. Всплеск раздался нескоро, и он бросил еще один. Но тут мимо прошел какой-то человек, выпучив на него глаза и вывернув шею — еще бы, чтобы писарь забавлялся, как мальчишка, бросая камешки в люк! Такое не каждый день увидишь.
И Хэйнар побрел домой, спотыкаясь о собственные ноги, и уже в третий или четвертый раз за последние несколько дней пожалел, что поселился так далеко от центра. Ожидал он чего-нибудь вроде вчерашнего, ну, на худой конец, уж вора или хоть черного кота вместо чудовища, но на этот раз ничего не произошло. Видимо, иногда, когда равнодушно ждешь чего-то страшного, оно пугается и прячется от тебя, или по крайней мере не кажется таким странным.

"Подчас люди платят деньги, чтобы посмотреть на уродцев, Они глупы и любопытны, и не знают, что бывает так, что человек готов отдать деньги только для того, чтоб этих уродцев не видеть. Не знаю, как я выглядел тогда на самом деле, но казался я себе тогда испуганно-заинтересованным маленьким карликом с руками до пола и хитрыми глазками, который смотрит сквозь замочную скважину, встав на цепочки, в мир великанов и силачей, о существовании которых он узнал, только заглянув в эту самую скважину. Там тоже были одни уродцы, и ни одного нормального человека, такого, который думает о работе, жене и детях, а не о глупых вещах вроде бесконечности и вечности, и ничего не дающих для "здесь" и "сейчас". И я испугался — а вдруг мир как раз и состоит из одних уродцев?"

8 день.

Утром, открыв глаза, он обнаружил дырку в крыше. Сквозь нее падал свет и ложился на пол и край стола.
Крышу надо было обязательно починить до снега, иначе он начнет падать прямо на голову. Хэйнар понятия не имел, как чинить крыши — он этого никогда не делал. По идее, нужна была смола и что-нибудь, что не промокает.
Есть тоже было нечего, и Хэйнар подумал, что совсем запустил себя и свое хозяйство. Черт, да он не мылся уже неделю! Так и чесоткой обзавестись недолго, не говоря уже о вшах. Писарь понюхал себя и понял, что прав, но видимо, придется терпеть еще два дня, до выходного. Хорошо еще, что у него борода не растет — а то был бы сейчас как пугало лесное — тощий, оборванный, волосатый и вонючий...
Отчего-то Хэйнар представлял себе "пугало лесное" именно так.
В дверь пришлось колотиться довольно долго, пока Вьюн ее не открыл — разумеется, в чем мать родила, ибо спать он предпочитал именно в этом виде.
— Че так рано?
Хэйнар вошел, даже не поздоровавшись.
— Тоже мне, сиделка. У тебя больной бы уж три раза помер, пока ты дрыхнешь.
— У тебя что, паук в языке поселился? Не отваливается такие вещи говорить? Впрочем, сходи проверь, а то я и правда с полуночи не заглядывал...
Хэйнар представил на своем месте бабушку, которой срочно что-либо понадобилось с утра в "Двухгрошовом Пере", и как дверь ей открывает абсолютно голый юноша... Это был бы номер.
Когда он поднялся наверх, Арнен как раз натягивал штаны.
— Ты как? — спросил Хэйнар старшего писаря.
— В глазах темно, а так ничего... Я вчера видел странные сны. Сны о... О молодом Разрушителе.
— Я тоже их видел, Арнен!.
— Значит, это не сны. Разве что вся наша жизнь — сны...
Арнен надел рубаху и встал, тут же ухватившись за плечо Хэйнара.
— Ты полагаешь, что в состоянии еще и работать сегодня? — с сомнением спросил тот, поддержав старшего писаря под локоть.
— Это лучше, чем лежать и смотреть в потолок. Что ты делаешь, когда болеешь?
— Вызываю сестру из деревни, а она за мной ухаживает... Это очень здорово, не то, что жена.
— Почему? — рассмеялся Арнен.
— Потому что от нее нельзя избавиться, когда выздоровеешь.
— Ну, у жены свои достоинства...
— Ради них жениться не обязательно.
Они спустились вниз, держась друг за друга и покачиваясь. Вьюн поспешно сделал хмурую физиономию, едва услышал их шаги на лестнице.
— С тобой что? — спросил его Арнен, сдержав усмешку.
— Что-что... Я тут, понимаешь, сижу безвылазно, ночей не сплю, у меня там невеста от тоски рыдает, а вы меня спрашиваете... Ничего.
И он отвернулся, надув щеки так, что их стало видно со спины.
— Так иди домой, поспи, — медовым голосом, сказал ему старший писарь. — Реннаи свою успокой. Я тебе благодарен, даже как сказать, не знаю. Ты всю ночь у моей постели глаз не сомкнул...
Вьюн скосил на них глаза, не зная, как это понимать — как насмешку или как разрешение.
— Ну, чего сидишь? Иди.
Вьюн притворно медленно, с почти ощутимым скрипом в костях поднялся со стула и исчез за дверью, позабыв плащ.

"Отвечая на один вопрос, хорошая книга ставит их десять. Эта же книга одним своим существованием поставила их тысячу... Я не знаю, что она такое. Да ладно, а знаю ли я, что я такое? Люди видят меня с одной стороны, я себя — с другой, и никто не знает полной картины. Человек не знает многого о себе — например, способен ли он на самоубийство? А ведь соблазн бывает почти у всех... "

После обеда появился довольно редкий посетитель — с прошением к Градоправителю. К власти в Гражене относились обычно довольно равнодушно, как бывает, если население не давить налогами и не казнить попусту с одной стороны, но и не баловать и не награждать часто — с другой.
Этот человек, однако, обращался с просьбой — по праву рождения он принадлежал к благородным, хотя даже писать не умел. И просил он о месте младшего советника. Понятно было, зачем ему это надо — за год советник получал немалые деньги — около двадцати пяти золотых монет, да еще право не платить налоги...
С первого взгляда было видно, что этому повесе откажут, но писари не стали его разочаровывать и с совершенно серьезным видом записали все, что он диктовал — в двух экземплярах, как и положено при составлении официальных бумаг.
Цену взяли тройную — с дурака не грешно — и спровадили его за дверь, сохраняя вежливые улыбки.
— Видал? — кивнул в сторону окна Хэйнар. — А ведь он правда благородный.
— Ну и что?
— Ну-у... Формально, право к него есть. Правда, у Совета тоже есть право — отказать. Да, Арнен, ты как считаешь, если бы вдруг здесь появился потомок князей и доказал, что это так, было бы у него право собрать под своей рукой все города?
— Последний князь правил во времена гибели Лайтан-Ара, — даже и не мигнув, ответил старший писарь. — Откуда бы вдруг ни с того ни с сего взялся наследник через столько лет?
— А вдруг? Как по-твоему, имел бы он право на власть?
— Формально — да. Формально. По-твоему, все пять городов согласятся отдать себя и свое спокойствие непонятно кому? Мой отец был приверженцем идеи единого княжества, он считал, что так будет и справедливо, и по закону — а ведь и то и другое бывает редко... Ты ведь знаешь, Градоправители тоже ссорятся — и хвала небу, до войны пока не доходило... Так что с какой-то стороны было бы хорошо объединить их под одной рукой.
— А ты как считаешь?
— Я против, — ответил Арнен. — Меня устраивает устоявшийся порядок ("И поэтому ты держишь арбалет над кроватью", — подумал Хэйнар). И потом, ты уверен, что этот наследник захотел бы править? Умные люди во власть идут только поневоле, а дураки там натворят бед. Говорят, народ глуп. Это неправда; народ всегда знает, чего ему надо, только не знает, как этого добиться. И потому княжество — обременительная обязанность, а не удовольствие, как некоторые полагают.
— Откуда тебе знать? — Хэйнар отхлебнул травяного настоя из горшка. Он старался выглядеть беззаботным, но видно было, что он задумался. — Ты же не правил. Ты только подчинялся этим законам.
— Я же согласен с ними... И знаешь, я не считаю, что кто-то имеет право приказывать другим только потому, что родился в благородной семье, а не в семье кузнеца или крестьянина. Глупость, к сожалению, не отличает сына Градоправителя от сына конюха. Мир и так плох, так зачем же нам делать его еще хуже?
Они помолчали немного; вопрос был явно риторическим, и ответить тут было нечего. А потом Арнен спросил:
— Вот ты, Хэйнар, северного рода, даже может быть, из благородных — но ты же не задираешь нос перед Вьюном, потому что его дед был крестьянином на юге, в Кроване?
— Ну и что? Он же мой друг.
— Вот. А многие смотрят сначала в родословную, потом на цвет глаз, волос и оттенок кожи, потом на цену одежды, а уже потом на тебя самого.
— Ну тогда я еще сам посмотрю, стоит ли с такими вообще разговаривать...
Тут в дверь постучали, и внутрь заглянул сосед-пекарь.
— Привет, Арнен, привет, Хэйнар. Не помешал?
— Заходи, Рыжий.
Невесть почему пекаря с детских лет называли Рыжим, хотя вроде бы было не за что — он отродясь не был рыжим, и даже веснушек не имел. Может быть, это было странной кличкой для человека уже пожилого, лет за пятьдесят, но он всегда отзывался на это имя и признавал его своим.
— Мне б записку черкнуть на мельницу, — попросил он. — А я вам по лепешке. Идет?
— Давай, — согласился Арнен. Он согласился бы написать это и бесплатно для давнего соседа, да и тот подкидывал им хлеба в иные дни, но раз тот сам предложил...
— А что писать?
— Да как обычно — что у меня мука вышла, последний мешок остался. Да и соли пусть привезут, я знаю. у них есть.
Рыжий принес обещанное и спросил :
— Вы слыхали — чудовище поймали сегодня, — тут он хихикнул и уставился на Хэйнара так, что тот вздрогнул.
— Да ну?
— И знаете, кто это был?
Он выждал эффектную паузу и открыл тайну:
— Черный телок двухгодовалый. Он у какой-то бабки из сарая сбежал. Дело было в Ребрах, а там заблудиться нетрудно, да и пугливые они все, вообразили невесть что... Ну, пока! Счастливо оставаться...
— Вот вам и чудовище, — развел руками Арнен. — Двухгодовалый телок.

На этот раз в "Пере" остался Хэйнар, и ему было это приятно, потому что возвращаться домой было попросту лень. Снаружи было очень зябко, а утром наверняка подморозит, и дорога сюда с утра была бы более чем веселой. Арнен уверял, что он совсем здоров, но на всякий случай...
Хэйнар подбросил дров в печь в зале, так как он собирался здесь спать — между стеллажами, в своем любимом углу — и надеялся, что будет тепло.
Он заварил смородиновый лист с душицей, напоил Арнена горячим и сам устроился с дымящейся кружкой за столом, освещенным масляной лампой. Ему было необыкновенно уютно; ветер шумел где-то над крышей, там было холодно, а здесь тепло и почти светло...
Арнен, вероятно, уснул, и Хэйнар положил перед собой книгу с довольно странной целью — он хотел с ней поговорить. Возможно, писарь сходил с ума или просто был немного не в себе, но он уже понимал книгу как живое существо, а не просто как стопку листов, заключенных в переплет. Возможно, это был черный кот с серебряными глазами, который пил его кровь.
Он отхлебнул из кружки небольшой глоток и для начала поздоровался:
— Привет, Книга. Не знаю, как к тебе обратиться — госпожа, сударыня или вовсе Ваше Княжеское Величество, ну в общем, здравствуй.
Ответа он не дождался и продолжил:
— Итак, ты выбрала меня в хозяева. Странно звучит, не правда ли? Мы с тобой знакомы... да, вот уже больше недели. И что я о тебе знаю? Несколько сомнительных историй из твоей памяти — и все. А ты обе мне знаешь много. Я же не могу закрываться, когда пожелаю. И потому я завидую тебе... Но что тебе с нас, грешных? Этот мир мелочен и грязен, и ты ему неинтересна. Изменить историю у тебя не получится.
Книга, показалось Хэйнару, чуть дернулась при этих словах. Писарь скосил на нее глаза и сделал вид, что ничего не заметил.
— Так вот, госпожа моя Книга, ты же знаешь, как трудны для меня твои откровения... И опасны — я ведь могу и не вернуться. А кто тогда будет читать тебя? Короче... как это сказать... Можешь ли ты не показывать мне все? Поверь, мне совершенно неинтересно падение княжеств и резня, которая, скорее всего, последует дальше. Ну так вот, покажи мне концовку и отстань от меня, я тоже человек и тоже хочу спокойной жизни без чудовищ и прочих прелестей. Понятно?
Хэйнар помолчал, словно бы ожидая ответа, проверил масло в лампе и вздохнул:
— Ну ладно. Давай, что ли. Открывайся.
Книга открылась, и он увидел...
Не мальчишку Ригара, не юношу, а зрелого, крепкого воина со следами ярости и жестокости во взгляде...

Не говори: все будет хорошо.
Коль ты рожден на свет, уже не будет,
Все пропадет в бесцветной яви буден,
Где человек не горд, а лишь смешон.
Не говори: меня хранит любовь —
Ей и себя не сохранить и года,
Не говори: меня ведет свобода,
Тогда ты станешь худшим из рабов.
Не обещай же верности, поверь,
Что это ложь от слова и до слова.
Так эта жизнь горька, темна, сурова,
Невольно ты шагнешь в любую дверь.
Но от зеркал не отводи лица:
Лишь правду говорят они от века...
Неволен ты и слеп. Ведь человека
Лишь смерть освобождает до конца.

1.

Если бы люди знали, чего они хотят, то назывались бы не людьми, а богами. Люди хотят многого именно потому, что они не знают, зачем.
-Я люблю девушку, — говорит один. — И хочу быть с ней рядом.
Хорошо, пусть будет так. Но она надоест ему через год, и любовь сменится опустошенностью, а она в свою очередь — неприязнью и горьким чувством утраты. Мечты украшают жизнь, пока они лишь мечты.
Голодный бедняк мечтает о богатстве, и весь смысл жизни его состоит в том, чтобы наесться.
Ладно, будет у него богатство. Пять лет порадуется он тому, что может есть вволю и спать на мягком, а потом поймет, что это уже не приносит удовлетворения, и с ностальгией вспомнит время, когда он просил милостыню на улицах.
Актер думает только о славе — вот, он добился своего. Его узнают прохожие, его приглашают к королям, его имя останется в веках... Сколько можно гордиться этим? Пять лет? Десять? А дальше? И когда он взмолится об истинной, не сценической, жизни, будет уже поздно...
Цель хороша, пока она цель.
Если стремишься к любви, богатству, славе, власти как к средству, а не как к цели, то ты идешь правильной дорогой.
А цель должна быть недостижима.

Цель Ригара была по меньшей мере слишком странной, чтобы добиться ее при жизни. Ой хотел понять смерть. Он боялся ее, потому что уже встречался с ней. Смотрел ей в глаза, а они были таковы, что Ригар даже не смог бы сказать, какого они были цвета...
Какого цвета сон? Какого цвета жизнь?
Какого цвета музыка?
А смерть?
Каждый раз, когда он видел ее, это было шоком.
Когда он не забыл еще княжеской одежды...

По легенде, город Людов был построен неким морским торговцем по прозвищу Людоед. Вначале это была небольшая крепость, порт, откуда плавали суда по всем направлениям.
Людоеда одним прекрасных утром обнаружили мертвым в собственной постели, а город остался, теперь это был самый крупный морской порт континента, Здесь не было князей, как на Солнечном, а войны случались гораздо реже, чем на родине Ригара.
Сам город был необычным, как показалось бы любому уроженцу Солнечного: дома горожан расползались далеко за пределы крепостных стен, надежной защита была лишь с моря: только очень сильный флот мог бы взять Людов с этой стороны. Правда, с суши Ригар взялся бы занять его с двумя сотнями своих воинов.
Правда, иные правила были строги: с заката до восхода городские ворота были закрыты для любого. Благодаря этому правилу, Ригару уже пришлось один раз ночевать прямо под стеной, завернувшись в плащ.
В Людове никто не обращал внимания на цвета одежд: странно, но здесь это не имело никакого значения. Иные воины нисколько не стыдились появиться в коричневых или голубых плащах, а простолюдины безнаказанно расхаживали в зеленом или даже черном.
Однако различия в поведении были не меньше, чем на Солнечном: Ригар издали узнал бы хитроватую физиономию торговца или горделивую походку родовитого воина. Простолюдины же вечно ходили сгорбившись и опустив глаза.
...Он сидел в углу, который с некоторым трудом можно было назвать тихим, молча пил вино и с любопытством разглядывал девицу, которая усердно строила ему глазки.
Ригар еще не вполне понимал здешние порядки и рассеянно следил за ней. Ни в Береге, ни в Роде, ни в Городище он такого не видел, и пока с интересом ждал, что же будет дальше.
-Слыхал новость? — услышал он откуда-то из-за спины. — Говорят, чудишше поселилось в ентом... как его... в общем, на дороге в Старград. Ентот... змий. И ест тамошних поманеньку.
-Брешешь!
-Чистая правда! Давеча брат мой двоюродный шел по ентой, значится, дороге...
-Ну?
-Ну и вот! Слышит, значиться — а дело вечером было — воет хтой-то, и жалестно так, хучь сам плачь...
Ригар вздрогнул — что-то мягко коснулось его плеча. Он едва не схватился за меч, но вовремя сообразил, кто он и где находится.
-Скучаешь, красавчик?
На ней было красивое темно-зеленое платье, подчеркивающее красивые округлые формы. Ригар несколько рассеяно улыбнулся, и девица бесцеремонно уселась ему на колени.
-Прохладный вечер, красавчик?
Она ловко подхватила со стола бокал к лукаво подмигнула ему.
-Что-то ты слишком горяча, красавица... — нашелся он, взяв из ее тонких пальцев свое вино. Ригар видел на своем веку не так уж много женщин, если не считать немногочисленных служанок...
-Ну что, красавчик, пойдем наверх?
Он уже был очень близок к тому, чтобы сказать "да".
Ригар отхлебнул вина и поднял на нее глаза. Девица нахмурилась, но тут же прижалась к нему всем телом.
И вдруг стало нестерпимо холодно...
Ригар краем глаза уловил движение теней в дальнею углу и почти отчетливо увидел ледяной чуть насмешливый лик Ее, услышал тихий шорох черного шелка...
Он медленно спихнул девицу с колен и встал, не глядя ни на кого. Нестерпимо захотелось на свежий воздух, к воде к парусам...
Он вышел, не слушая ругани разочарованной девицы в зеленом платье.

Страх.
Каждый знаком с ним, но только тот, кто провел с ним много лет, каждую минуту, каждое мгновение, даже во сне — только он может сказать, что это такое.
Страх и страсть — два эти слова похожи, и даже обозначают примерно одно.
Страх — это бегство.
Страсть — это преследование.
И подчас Ригар сам не мог понять, куда он бежит и зачем, за чем, или от чего...
Когда заключенного ведут на казнь, он может успеть что-нибудь крикнуть толпе.
Вся жизнь человеческая — один такой крик. Чаще всего это пьяная бессмыслица или бормотание безумца, изредка — слова из философского трактата, совсем редко — стихи или идиотская фраза типа "Я люблю тебя, жизнь". И уж вовсе почти никогда — долгий осмысленный взгляд на остающихся. Взгляд человека, который п о н я л...

2.

Ригар — князь Ригар, и теперь уже не по праву рождения, а по праву меча — смотрел на новосотворенный город и вспоминал.
Его назвали певцы — Леред Лайтан-Ар, Крепость долгожданной Свободы. А погибающие от жестокостей и частых самоубийств рабы — бывшие воины — шептали сквозь выступавшую на губах кровь: "Lered L'Ajaral... Im o'radna karn ajt h'rien... "
Да, Лайтан-Ар был красив, но непохож на светлую красоту книжных иллюстраций и сохранившихся рисунков тех легендарных городов, которые остались нигде — почти полторы тысячи лет назад.
Не могло же все это быть только сказкой — тысячи книг с непонятными названиями на полузабытом языке.... И однажды ночью князь Ригар велел сжечь библиотеку Саэнэна. Он хотел быть уверенным, что ничего не останется.
Даже памяти — по праву меча.
И он горел вместе с книгами, а в длинных языках пламени ему мерещился черный скользкий шелк и насмешливая полуулыбка бледного лица.
Особенно остро он почувствовал это, когда два крепких пехотинца — оба бывшие крестьяне — подтащили к нему седоволосого человека.
-Мы это... Князь... Его в подвале нашли. Он Жердяку ногу ножом проткнул. Я думал, можа ты посмотреть захошь, прежде чем мы его кончим.
Другой схватил голову человека за волосы и откинул назад, обнажив горло и открыв лицо.
-Ар-Райс, — прохрипел тот. — Ты теперь князь — прикажи убить мечом. Не топором — мечом...
-Ар-Ност, — холодно сказал Ригар. — Двадцать лет назад ты собирался дать мне умереть на дыбе — а теперь просишь меча?
-Прости, — Ар-носту было уже лет пятьдесят, и раскаяние на его лице искреннее от этого не становилось.
-Умереть — легко. Бояться смерти тяжелее... Ты будешь жить. Пока я этого хочу... Определите его в третий отряд дворцовой стражи. И отправьте, кстати, казарму вымыть.
Пятидесятилетний Ар-Ност посмотрел с такой ненавистью, что Ригар усмехнулся. Нестрашно. Он встречал взгляды и страшнее, и спокойнее...

-Кажется, я кое-что понял... — Лукалайн тряхнул головой, золотисто-белые волосы рассыпались по плечам. — Тут все немного не в себе, я не думал, что это так...
Ригар растерялся. Он совершенно не умел... Нет, не успокаивать, а хотя бы просто что-то сказать.
-Просто... — Лукалайн провел рукой по лицу, словно стараясь стереть что-то с себя. — Тебя не удивило, что на улицах нет ни певцов, ни жонглеров или циркачей, ни гадалок, никаких развлечений?
Ригар кивнул.
-Только смерть. Казни, все эти наказания кнутом... Зрелища. Я подумал — почему так? Почему? Так вот, — Лукалайн повернутся так резко, что Ригар вздрогнул. — Это просто запрещено. Нет, не правителем города. Тут есть... что-то вроде Братства... Только с другими целями. Власть, понимаешь, Ригар? Для людей это главное...
Ригар сделал отрицательный жест.
-...Не для всех, но в массе. Знаешь, какое у них первое правило? "Мне никто не нужен." И потому они так сильны... Я не понял только, как у них так получается так воздействовать на души людей. Нет, конечно, это возможно — для меня. Но другие? И надо быть настоящим зверем, чтобы решиться на насилие таким способом. Я слышал о целых городах, опустевших после прихода одного из таких. Только не знаю, зачем им это?
Ригар молча смотрел в воду. До озера было четыре человеческих роста, к воде вела крутая каченная лестница. Лукалайн вскочил на каменное ограждение.
-Ну что, Ригар, пора сваливать, верно? И я бы посоветовал тебе вернуться в Людов.
Он прыгнул вниз с таким видом, будто просто-напросто соскакивает с лошади. Раздался резкий всплеск, и несколько не ожидавший такого Ригар сбежал по ступеням вниз. Лукалайн уже сидел на прибрежном камне, выжимая рубаху.
Холодная вода, — сказал он. — Она сразу вымывает из головы все лишнее. Попробуй как-нибудь.
Сын Ар-Райса вздрогнул..
-После такого прыжка сама смерть не страшна, правда? Эй, в чем дело?
Ригар знал, что сейчас снег не белее его лица. "Не поминай того, кого не хочешь видеть" — гласила старая поговорка, и наглядным подтверждением правоты этого высказывания за спиной Лукалайна стояла Смерть. Прямо на поверхности воды. Лукалайн обернулся и встретился с ней глазами.
-Лукалайн, — сказала она.
-Тебе не кажется, что на берегу стоять удобнее? — он протянул руку. Смерть оперлась на нее белыми ледяными пальцами и ступила на землю. Мир содрогнулся... Лукалайн встал на одно колено и коснулся губами ее снежно-белой руки.
Ригар бессознательно отодвигался назад, пока не наткнулся спиной на каменную стену. Смерть выразительно взглянула на него, потом на Лукалайна, а потом исчезла.
Ригар смотрел на Лукалайна во все глаза. Он готов был поклясться, что Смерть улыбнулась ему перед тем, как исчезнуть.

Из непонятного ему самому озорства Ригар включил Ар-Носта в свою личную охрану. Может, князю казалось, что он стареет, и чтобы согреть кровь, ему требовался страх... А может, наоборот, проснулось глупое ребячество юности...
Ему понравилось ощущать смерть за своей спиной, как понравилось наблюдать чужую боль — то ли его изменил меч Аяра, то ли война, то ли просто частое созерцание жестокости...
Иногда он даже позволял уйти преступникам и мародерам — потому, что начинал видеть в них себя с того самого момента, когда взял меч из могилы, увидев на нем знак разорванного круга.
"Я подлец" — подумал Ригар и не почувствовал стыда.
Он знал, что рано или поздно Ар-Ност не выдержит... Охрану князя составляли в основном крепкие парни из каменоломен и с лесоповалов, которые голову отгрызли бы любому за плохое слово о своем властелине — хотя бы за то, что он освободил их и обучил, дав статус воинов. И эти здоровые лбы отыгрывались на старом Ар-Носте как могли.
Бывший глава рода (и бывший князь Морского клана) вряд ли мог сносить это долго. И Ригар уже заключил пари сам с собой, что до конца года Ар-Ност попытался его убить...


...Однажды он углубился в прибрежный лес, чтобы пострелять дичь — часа на три ходу — и был почти вплотную к горам, когда набрел на деревню, стоявшую у небольшой реки, вернее, ручья. Насколько он помнил карту, река носила смешное имя Голь, так же звалась и деревня.
Был вечер, в окнах еще горел тусклый свет, и Ригар постучал в понравившийся ему дом. Дверь открыл здоровенный детина — выше Ригара на полторы головы. Не дожидаясь вопросов, несколько смущенный княжич завел обычное для этой земли:
-Добрый человек, а не пустишь ли странничка прохожего ночевать? — и на всякий случай добавил: У меня деньги есть...
-Откель будешь, странничек? — хмуро спросил тот.
-Нынче от Крова-города, а сам с севера, из-за моря...
-Ну, заходь... Как кличут-то?
-Ригаром...
-Меня Сеяром зови... Ишь ты, а имя и впрямь северное.
Зайдя, Ригар увидел у лучины что-то шьющую женщину и маленькую девочку лет четырех, в одной рубахе до пят, с большим куском хлеба в руке. Она посмотрела на пришельца таким внимательным взглядом, какой и у взрослой-то девицы не всегда встретишь.
-Что глядишь, птаха? — добродушно прогудел Сеяр.
-Совсем черный человек — я боюсь...
-Ну черноволос парень... Так чего ж бояться? — утешил ее хозяин.
-У него Морана за плечом...
Девочка ткнулась лицом в ногу мужика и прижалась к нему.
Тот сразу помрачнел.
— Прости, мил-человек, но негоже, саму Черную в чужой дом водить... Иди поздорову...
Рука княжича потянулась к поясу, но он быстро опомнился и вышел. Что делать? Пусть он и простолюдин, этот Сеяр, а в своем доме хозяин. Здесь не Солнечный...

3.

Когда это случилось, Ригар в сопровождении двух стражников шел по коридору. Слева был один из его псов, справа — Ар-Ност.
Неведомый инстинкт заставки его отскочить, и полоса стали со свистом пронзила воздух там, где только что было тело князя.

Он повернулся и улыбнулся настолько откровенно, насколько смог.
-Я знал, что ты сделаешь это.
-Я знал, что ты это знаешь, — прошептал Ар-Ност, уже лежа на полу с завернутыми за спину руками.
-Ты глуп, Ар-Ност.
-Нет... Я просто хочу умереть.
-Что ж, это я тебе устрою. Не обижайся... Стража! Предательство.
Из-за угла выбежали еще трое "псов".
-Ведите его на площадь и объявите о предательстве. Я скоро буду... Мы устоим показательную казнь...
-Да, князь...
-Ждите меня.
-Да, князь.
И они поволокли Ар-Носта по коридору, а Ригар, освободившись наконец от надоевшей охраны, налил себе вина из бочки и посмотрел в окно. Ар-Ност выбрал удачный момент для своей смерти — на закате. Хотя нет, так просто он не умрет... Надо подумать.
Князь пошел на площадь пешком, глядя, как люди устремляются туда же — слухи в городе распространялись очень быстро, а в пригороде — еще быстрее. На него оглядывались, но близко не подходили.
"Князь" — слышалось иногда откуда-нибудь сзади. Народ сбегался как на бесплатное представление; казнь — чуть ли не самое популярное развлечение в городах.
Двое мальчишек, сидя на мостовой у серой стены дома, спорили, что будет — сожжение или повешение? Увидев князя, они застыли с открытыми ртами, моментально забыв о своем споре, а потом понеслись по улице сломя головы, возвещая с том, что идет "Властелин мира".
...Ар-Носта держали крепко. Он старался стоять прямо, и Ригар подумал, что из неге вышел бы неплохой герой, если бы этот человек боролся за дело, а не за свою шкуру. Князь возвысил голос над толпой:
-Люди моей столицы, Лайтан-Ара! Этот человек, бывший у меня в страже, хотел убить меня, может быть, это был заговор. Вы — мой народ. Что, по вашему, я должен сделать с ним?
-Сжечь! Утопить... На дыбу!
Ригар продолжал смотреть в толпу. Шум возрос:
-Повесить!
-На дыбу!
Князь поднял руки, чтобы толпа слегка стихла, собираясь говорить. Но тут его перебил голос...
-Люди! — крикнул Ар-Ност, рванувшись из рук стражников. — Не слушайте! Я хотел спасти вас — и всех! Вы не знаете...
Все застыли. Князь Ригар почувствовал слабое любопытство — что там еще придумал этот сумасшедший? Если он сразу что-нибудь не то скажет, то толпа попросту разорвет его.
Ар-Райс закинул ногу на ногу, публично демонстрируя презрение, и махнул рукой.
-Пусть продолжает.
Стражник ткнул Ар-Носта в спину.
-Вы не поняли... Князь Ригар — воплощение Мораны. Он — Смерть! Когда он был совсем еще маленьким, он убил свою мать, обставив все так, как будто это сделали воины другого клана. Потом он убил своего отца, чтобы захватить власть. Его арестовали, но он ухитрился выйти сквозь запертую дверь. Двое, охранявшие его, были найдены мертвыми. Он бежал на Континент. Потом он вернулся и сразу же начал войну — вы помните ее, в каждой семье умер кто-нибудь!
По толпе пронесся шепот. У Ригара появилось нехорошее предчувствие, но он сохранил спокойствие.
-Я обвиняю! — выкрикнул Ар-Ност. — Я обвиняю князя Ригара в том, что он — воплощение Смерти и желает гибели своему народу! Я обвиняю и требую суда!
Ар-Ност позаботился о том, чтобы выучить законы... А закон, принятый недавно Ар-Райсом, говорит о том, что ни одно обвинение не может быть отвергнуто без рассмотрения.
-Уведите его, — негромко сказал князь, но так, что его услышал каждый в толпе, так, что его голос перекрыл весь площад╜ной шум. — Лайни, собери завтра судебный зал..
-Но, князь, его обвинения ...
-Я сказал!
-Да, князь...
Он встал и скрылся в дверях. Толпа осталась обсуждать происшедшее, стража увела Ар-Роста. Ему вслед смотрели: молча — иные с ужасом, другие с недоверием, но вслед не летели огрызки и палки, как минуту назад. И уже одно это вызывало тревогу.
-Начинайте, — вздохнул Ригар и хлопнул в ладоши.
"Что еще случится в этом сумасшедшем доме?" — подумал он, глядя на малость отощавшего Ар-Носта, с начинающим зеленеть синяком под глазом. Общественная тюрьма мягкостью нравов не отличалась... Князь усмехнулся, глядя ему в глаза. Он почти чувст╜вовал, чем это все кончится: так или иначе, от обвинения в покушении на князя Ар-Носта никто освобождать не собирался. А это в любом случае — смерть, а уж от топора или на дыбе — неважно.
Но бывший стражник и бывший глава рода Ар-Ност прохрипел лишь два слова: — Суд небес...
Судьи растерянно переглянулись и покосились на Ригара. Тот кивнул, тоже не вполне понимая.
Чего он хочет?
Мечи? Но тут Ар-Ност ему не соперник, не смотря ни на какую помощь свыше.
Восхождение на Гору Ветров? По никто не отпустит преступ╜ника, пусть даже и туда...
-Я требую — яд.
—A ori soren... — выдохнул кто-то.
-Он имеет право требовать, — раздался голос откуда-то из коридора, где толпились любопытные.
-Хорошо, — встал Ригар. — Я согласен. Ты, Ар-Ност, можешь даже не участвовать... Но я требую твоей смерти в любом случае — и ты умрешь на дыбе, публично. Вы согласны? — обратился он к судьям.
-Истинно, —согласились они.
-Хорошо, — дрогнувшим голосом сказал старый Ар-Ност. — Хорошо! Но я умру, зная, что и ты мертв тоже! Небо не допустит...
-Небо допускало такое, что даже и тебе не снилось, — спокойно ответил князь Ригар. — Допустило же оно твое рождение... Да и мое, если уж на то пошло. Ты и в самом деле думаешь, что я — воплощение Мораны?
Сейчас ему было наплевать на судей и на толпу, жадно ловящую каждое его слово.
-Ну? Я уже согласился на Суд Небес, а ты по решению суда умрешь на дыбе. Ничего не меняется. Скажи правду всем — ты считаешь меня воплощением смерти?
Ар-Ност замер, колеблясь. Ничего уже не зависело от его слов, но он все-таки не хотел сдаваться.
-Да, — сказали его губы...
—Нет, — возразили его глаза.
-Неважно, — Ригар поднялся молодым грациозным движением воина. — Уведите. Яд так яд! Я сделал все, что хотел.
Да! Он уже стоял перед лицом смерти двадцать дет назад — и тогда он просил о возможности отомстить за отца. Что ж — он отомстил. Отомстил так, что содрогнулись основы бытия, скрепленные человеческой кровью. Не только роду Ар-Ност, но и всей этой проклятой системе кланов, которые превращали одних людей в рабов других людей, а прочих — в рабов меча...
Если идею можно проверить, доведя до абсурда, то он это сделал. Клановая система была основана на праве меча, и она не выдержала удара этим самым мечом.
Вся благородная символика — иерархия цветов, "высокое" и "низкое" оружие, деление людей на простолюдинов, "благородных" и "свободных — все это рассыпалось при первом же ударе, хотя до этого четыре клана существовали почти восемьсот лет.
Кто, интересно, придумал весь этот бред? Аяр Железная
Рука? Небесный Воин из легенд? Может, Отец Ветров?
"Да, — сказал себе Ригар. — Да, я воплощение Смерти. Так же, как мог бы быть любой... Это конец."
Отсрочка кончилась.
Завтра он встретится с ней — навсегда. Aren tejri ao girit ajen, karn aren...

4.

Двери — любые двери — вызывают в человеке страх, чаще всего тщательно скрываемый или подавляемый им. Дети боятся, видя за дверью темноту, то есть — неизвестность. Взрослые же нервничают, зная, что за спиной незапертая дверь. Или даже запертая — неважно, потому что она д в е р ь .
Так вот, смерть — это дверь.
Есть порода безумцев — или гениев — что пытаются открыть и ее, то ли из любопытства, то ли в целях бегства, но они делают это зря. Они не знают, что она изменит их настолько, что они не смогут даже осознать своего поступка, не то что понять его смысл. Любой шаг меняет человека, но не всякий — настолько.
Любовь к дверям говорит с страсти к саморазрушению, а следовательно, к самоубийству.
Каждый, наверное, чувствовал желание шагнуть с большой высоты — подчас настолько сильное, что лишь обращение к разуму, а не к инстинкту, спасает человека. Многие самоубийства такого рода объясняются тем, что кто-то не успел это сделать...
Потом, в зрелом возрасте, человек привыкает жить, и мрачная эстетика Смерти его уже не привлекает, а даже пугает. Он уже не любит двери. Ему неинтересно, что за ними.
Он боится — до обморока боится — узнать, что там не те, чего он ожидал. Так радость открытия юности обращается в вечный ужас старости.
Люди слишком привыкают к миру, чтобы как-то менять его, или — тем более — меняться самому.
Но если ты хочешь выйти из дома, ты должен перешагнуть порог.


С момента суда прошло два дня. Осень уже развернулась вовсе — не утихал редкий холодный дождь, и жители Лайтан-Ара ходили, с ног до головы завернувшись в плащи. Однако у князя Ар-Райса в тот день было много народу, а на столе уже стояло два серебряных кубка.
Несмотря на многочисленность гостей, в зале царило гробовое молчание. Ар-Райс решил обставить свою предполагаемую смерть в виде званого вечера, доведя до крайности свойственный ему в последние годы мрачный юмор. Все знали, что должно было произойти, но Ар-Ност, каралось, совершенно не беспокоился за исход. Его, казалось, совершенно не волновало даже то, что ему предстоит мучительная и долгая смерть...
За окнами послышался стук копыт одной единственной лошади. Никто, однако, не кинулся к окну смотреть. Князь Ар-Райс с неким презрением к своему положению князя приехал один. Он вошел в зал и огляделся вокруг.
-Приветствую всех.
-Приветствую моего князя, — склонил голову Ар-Ност, как ни в чем не бывало.
Ригар криво улыбнулся...
-Приветствую моего воина, — ответил он.
Ар-Ност дернулся — такое обращение настолько откровенно указывало на подчиненное положение по отношению к говорящему, что подобное можно было считать намеренным оскорблением.
-Если князь готов, мы можем начинать.
Ар-Райс кивнул.
Ар-Ност встал, напрочь загородив собою стол. Но Ригар даже и не смотрел в его сторону. Казалось, он слышит что-то, что недоступно простому слуху...

...Шаги. Легкие, почти неуловимые. И легкий шелест ткани.
Ар-Ност отошел от столе, сдержав улыбку.
-Все готово, мой князь.
Ригар подошел и не глядя взял один из кубков. Обвел взглядом всех присутствующих и спросил насмешливо:
-Никто не хочет выпить со мной?
Тихий шепот, слышавшийся временами из углов, разом стих. Все же был человек, решившийся шагнуть вперед. Это был Лайни, младший военный советник Ригара... Но его удержали чьи-то руки, очень вовремя легшие на плечи, и он таки не сделал шага. А в следующий момент застыли все, не в силах не только двинуться, но даже закрыть глаза или воззвать к Отцу Ветров, Вечному Огню и неважно, кому еще.
Казалось, она возникла на фоне дверного проема — снежно-белый лик в ослепительно-черном платье.
Кроме князя Ар-Райса, никто здесь не видел ее раньше, но тем не менее все сразу узнали ее. Черная Морана было имя ее, но обычно ее звали проще.
Смерть.
Она тихо подошла к столу и взяла второй кубок. Ригар и она поднесли вино к губам одновременно. Ар-Ност смотрел на них не отрываясь, хотя и рад был бы отвести глаза. И только он видел, что Смерть улыбнулась ему поверх чаши, но никому не успел рассказать. В тот самый миг он рухнул бездыханным на гладкий мраморный пол... И только один Ригар догадывался, что яд был подсыпан в обе чаши.
Он поставил опустевший кубок на стол и склонил голову перед той, что стояла возле него, и, повинуясь внезапному полупорыву, полувоспоминанию, преклонил колено и поцеловал белую (и совсем, оказывается, не холодную) руку.
Лайни схватился за меч, но тут же бессильно выпустил его, и остальные стояли, так же не в силах двинуться или хотя бы осознать происходящее, но глаза их видели, как две фигуры в черном рука об руку вышли из зала — за темный предел двери.
За спиной у них, словно задутые ветром, погасло свечи.»

На этот раз Хэйнар не стал записывать увиденное. Он некоторое время смотрел на лепесток пламени лампы, и его трясло, хотя здесь было тепло, даже жарко.
Потом, словно бы попрощавшись с огнем. он задул лампу и лег. Страх не преследовал его, но перед внутренним взором долго еще угасал черный проем двери...

"Молчание... Говорят, оно — золото, и наверное, это правда. Я не стал записывать последнее видение о Разрушителе. Но я до сих пор помню его так, как будто это было со мной... И я молчал: тем, кто понимает, незачем что-то рассказывать, а тем, кто не понимает, просто бесполезно... И на какой-то миг показалось, что я вне жизни, вне течения ее и суеты, как будто вся она превратилась в одну плоскую черно-белую картину.
И я молчал... "

9 день.

День был тихий, Арнен перерисовывал еще дрожащей рукой
какую-то иллюстрацию — ему надо было сдать этот заказ через неделю, а работы было на две.
Хэйнар отмечал что-то в "Северной хронике" для себя, иногда задумываясь и глядя на стену Старой крепости, по которой полз солнечный луч — золотистый на сером. В щелях стены кое-где зеленел мох, постепенно заселяющий старую постройку снаружи.
Стены ее были не очень высоки — всего около пятнадцати локтей в высоту. Хэйнар вдруг подумал, что никогда не бывал внутри, да и почти никто не бывал. Скорее всего, там ничего интересного и нет — какие-нибудь старые казармы, да более поздние покои Градоправителя.
Когда-то в детстве Хэйнар пытался заглядывать через ворота, но увидел только часть двора и какую-то стену — все сплошь камень. Поджечь Старую крепость было невозможно — раньше строили разумнее и надежнее, чем сейчас. Гражен хоть и был обнесен каменной стеной, но взять его было бы нетрудно, если б кому-то это было надо. Стену не чинили, и кое-где уже можно было пролезть внутрь; этому так же способствовали жители окраин, растаскивавшие поддающиеся камни себе на жилища.
Старая крепость, в отличие от внешней стены,содержалась в относительном порядке, правда, мох все равно находил себе здесь пристанище. Юго-восточная башня, видимая из окон "Пера", врезалась в небо подобно кинжалу, и всегда приводила в восхищение приезжих, которые натыкались на нее, выйдя из-за построек Торгового угла. Это была самая неожиданная башня города — остальные можно было заметить издали, они не казались взлетающими из-под земли, как эта. Окружающие здания были достаточно высокими, чтобы прятать ее, и достаточно низкими, чтобы создать это ощущение стремительного взлета серой четырехугольной стрелы...
На нее-то и уставился Хэйнар, когда в "Перо" тихо вошел Вьюн. Сложно сказать, хотел ли он, чтобы его заметили или нет, вероятно, он и сам не знал этого, но у Хэйнара возникло чувство, что младший писарь одновременно очень тихий и очень заметный, возможно, именно потому, что он, вопреки обыкновению, совершенно не шумел.
Арнен и Хэйнар сделали вид, что все как всегда — поздорова╜лись кивками и вернулись обратно к своим бумагам.
— Как дела? — спросил старший писарь, не поднимая головы.
— Не женюсь, — вздохнул Вьюн. — Посмотрел я свежими глазами на это все, и решил, что погуляю еще на вольном воздухе...
Хэйнар облегченно вздохнул.
Позже Вихер рассказал ему, как было дело: влюбленный Вьюн как на крыльях прилетел в "Зеленую Русалку", явно рассчитывая на приятную ночь, взобрался на второй этаж и, лишь приоткрыв дверь, увидел некую сцену, которая немедленно отвратила его душу от мыслей о женитьбе. У неге хватило ума и присутствия духа не устраивать скандал и никому не мешать, но напился он в тот вечер изрядно, причем, на деньги своего приятеля и собрата по несчастной любви Вихера.
Может, это был и первый такой случай среди похождений Вьюна, но явно не последний, и младший писарь, видимо, решил относить╜ся к подобным вещам философски. И по мнению Хэйнара, да и Арнена, он был абсолютно прав..
Неделю назад Хэйнар, может быть, и поиздевался бы над ним, но сейчас ему настолько все надоело, что он только пожелал Вьюну удачи в следующий раз.
Так, он вернулся к прежнему занятию — а именно, разглядыва╜нию башни, "Северной Хроники" и размышлениям о старых временах. И в самом деле, если представить, что стоящей рядом с тобой — только руку протянуть! — постройке уже больше двух тысяч лет, охватывает чувство, что стоишь рядом с легендой.
На этой стороне крепости часов не было, они находились на северо-восточной башне, у площади, но можно было обойтись и без них — линия света отмечала путь солнца, и по ней можно было легко узнать, который сейчас час, если было солнечно.
Однако не успела линия света доползти до середины башни, как небо заволокло тучами, и стало довольно темно. После обеда у них часа три не было отбоя от клиентов, но потом желающие воспользоваться услугами писарей как-то сразу иссякли.
— Видно, никого больше не будет, — сказал Арнен. — Вьюн, если тебе надо, можешь пойти куда-нибудь к красивой девушке...
— Не надо, — ответил Вьюн очень ровным голосом. — Я посижу здесь — вдруг понадоблюсь...
— А я пойду, — сказал им Хэйнар. — Я не выспался. И куплю себе чего-нибудь поесть у соседей.
Добыв себе пару пирожков с мясом у Рыжего, он пошел неспешно по Южной улице, жуя и глазея на серое с неровной темной рябью небо. Там летала птица — то ли ястреб, то ли коршун — высматривая неосторожного голубя или какую-нибудь еще мелкую птицу.
Он споткнулся и уронил сумку с плеча, из нее выпала Книга.
— Чего тебе опять? — с тихой ненавистью спросил Хэйнар, но все-таки подобрал ее. — Как бы от тебя избавиться?
Он прислонился к стене, шевеля ушибленными пальцами левой ноги. И вдруг глазами наткнулся на сток на углу Южной и Морской улиц, и в голове его зашевелилась мстительная мысль.
Писарь подошел к решетке и, оглянувшись по сторонам (вроде, ничей силуэт не прорезал ранние сумерки), поднял ее и бросил вниз книгу в черном переплете. Решетка лязгнула, вставая на место, и Хэйнар со спокойной душой выпрямился и свернул на Морскую улицу.

Он шел легко, улыбаясь и что-то напевая про себя. Книга не оттягивала плечо. Казалось бы, сколько она может весить? А с плеч писаря словно гора свалилась. Да может, так оно и было — все-таки история края с незапамятных времен. И почему-то Хэйнару казалось, что книга из-под земли не выберется, а если и выберется, то нескоро...
По небу ползли унылые серые тучи, и в них можно было увидеть все что угодно: лица людей, животных, морские волны... Писарь дошел почти до дома, как услышал чей-то голос, звавший его:
— Молодой человек! Молодой человек! Ну постой же!
"Ну что еще?" — с раздражением подумал Хэйнар, оборачиваясь.
Он увидел странного мужчину, уже пожилого и в необычной одежде, который быстрым шагом шел к нему.
— Я еле тебя догнал. Прости, но кажется, ты потерял это.
Человек вытащил из-под плаща книгу в черном переплете с серебряными буквами: "Hestre Agvas Saenen".
— Это ведь ты потерял?
Хэйнар взял книгу и рассмеялся. Ему стало весело до слез, и он сполз вниз по забору, не переставая хохотать.
Человек недоуменно смотрел на него, не понимая, в чем дело. Он был какой-то грязный, но на нищего не похож, да и судя по всему, слишком хитер для этого. Его страшно удивила такая странная реакция писаря, которому только что вернули утерянную им книгу.
— С тобой все в порядке? — спросил он.
— Да... — ответил Хэйнар, все еще всхлипывая от смеха. — Это моя книга...
Он хотел еще что-то сказать, но тут на нос ему опустилось что-то мокрое. Потом еще раз и еще...
Они одновременно подняли головы и увидели белые хлопья, падавшие сверху, из туч.
Шел снег...


Академ, 1997 — 1999 г.