Глава 1: Слезы эльфов

Верделена — город, место действия
Арсхойн — местный аристократ, двоюродный брат короля
Пыль
Мешок
Раззява
Чесотка
Синяк
Шпон — бандиты
Вильм Эйкхерс— купец
Мовр — его отец
Иллира — его жена
Мэтр Сахран — лекарь
Ора (Ora)
Линнх (Linnh)
Стертхайн — алхимик
Симра — его карлик
Лорак — адепт Ордена

Таверна «Под Пятой»
Ралийский диалект — язык Ралана, государства места действия
Gvante — «душа», фенсейдское название части сознания, отвечающей за телепатию и магические способности
Kolle — фенсейдский глагол, означающий в грубом переводе на человеческий язык «кричать от боли»
Allavi — «плакать» на диалекте söffen'seide. По смыслу принципиально отличается от Kolle, хотя переводится обычно одинаково
Morhe — «умирать», «умри»
Эльфы — человеческое название рода Esseide (виды Söffen'seide, Fenn'seide, Dah'seide и ...) семейства ..., в которое входят так же и тролли (малый пещерный тролль «гоблин», тролль холмов и малый пустынный тролль)
Колыбельная — в Ралане это жанр, набитый традициями под завязку. Для колыбельной характерен хорей, число стоп при этом может быть каким угодно. Непременно должны присутствовать образы луны и кота, а количество строф — не больше четырех. «Хорошим тоном» считается обилие аллитераций. Приводимый вариант имеет явные городские черты
Гномья печка — местный вариант буржуйки


1.
-Пожалуйста, мэтр, я заплачу сколько угодно! Рабом вашим буду! Мэтр? Мэтр?! У вас есть дети?
-К счастью, нет, - холодно ответил лекарь. — Но если бы и были, я вряд ли смог бы вам помочь.
Он выдернул полу своих одежд из пальцев купца и отвернулся, показывая этим, что разговор окончен. Громила у двери начал рассеянно постукивать ладонью по косяку, явно намекая на то, что посетителю пора бы удалиться.
Вильм поднялся с колен и, опустив голову, вышел в дверь. По лицу его не текли слезы, но глаза были черные от обиды. Никакой надежды на чудо. Его дочь, маленькая Лима, должна умереть...
Последнее, что осталось у него действительно дорогого.
Вильм был когда-то красивым мужчиной с чистыми, ухоженными руками и аккуратной бородой, что не так часто встречается среди мелких купцов. Обычно это грязный хитрый народишко, который не брезгует краденным или даже снятым с убитых добром, но Вильм никогда не опускался до этого... Тогда еще была жива его жена.
Теперь это был человек с загнанными глазами и в не очень чистой одежде, которая была все же из хорошей ткани. Вильм не спился, хотя очень хотелось.
С тех пор, как заболела дочь, он почти не занимался торговлей, только продавал вещи из дома, те, что поценнее, да бегал к лекарям, надеясь непонятно на что. Можно было бы рассчитывать на ваксальских или на худой конец биненских магов, но с этими государствами как раз шла война.
Он понял, что здесь уже все кончилось, сделано уже все, что только можно было сделать, и почувствовал себя слабым и тонким, как белый погребальный шелк, и таким же полупрозрачным. Точно из жидкого хрусталя, только холодного, как зимний морской ветер...
Вильм на подгибающихся от слабости ногах вышел из дома мэтра Сахрана и опустился у стены противоположного дома прямо на мостовую. Была зима, но он совершенно не чувствовал холода от камней, хотя краем сознания и понимал, что они должны быть мокрыми и холодными.
С моря дул ветер, как раз с запада, со стороны залива, и вместо того, стобы гулять где-то над крышами, воя в трубах и играя с флюгерами, он дул в узкий переулок, как в трубу. Он раскачивал вывеской лекаря, как заледеневшей простыней на веревке. Краска на доске почти полностью облезла, но все же можно было разглядеть какие-то неровные зеленые лохмотья, которые, по всей видимости, должны были изображать какое-то лекарственное растение.
Он сидел не шевелясь, чувствуя, как дубеет от ледяного ветра кожа штанов, особенно слева — там было море — и понимал, что надо встать и идти домой или куда-нибудь еще... Но только не сейчас. Еще несколько мгновений покоя, почти спокойствия опустошенности, которая обязана быть наполненной чем-нибудь, как все в природе... Еще минута. Тихие голоса маленьких ветерков поют в печных трубах и щелях, как ангелы — бесконечно печально и так же бесконечно красиво, такими не бывают даже голоса детей в храмовом хоре... Они прекрасны, хотя надо подняться и стряхнуть с себя снег и холодное оцепенение... Но только не сейчас.
Вильм прикрыл веки, чувствуя, как на ресницах медленно намерзают ледяные капли. Дыхание оседало на бороде и усах белесым инеем, все это была вода: несомая ветром мелкая снежная пыль или влага от его дыхания... Но не слезы. Он уже давно не понимал толком, что это такое и от чего люди обычно плачут; с тех пор, как привык к серому лицу своей дочери, которая не может даже плакать, как это обычно делают дети, когда им больно или плохо.
...Кто-то пел так красиво, как никогда не смогут петь люди, и верно, это чья-то тоскующая душа, которую он отчего-то может слышать — только он один. Хрусталь и свечи виделись ему — где-то совсем близко, будто он стоит среди них и слушает... И может быть, это просто сон.
Ему показалось, что кто-то идет по улице как раз к нему, но ресницы смерзлись, и Вильм не мог толком разлепить глаза, чтобы посмотреть: ему казалось, он спит и видит мутный и злой сон о зиме и больной дочери; возможно, потому, что он и в самом деле почти спал. Сейчас он проснется и все будет нормально... Говорят, видеть во сне болезнь — к доброму здоровью: сейчас он проснется и расскажет все жене, и они оба порадуются, что небо пророчит их ребенку долгую и счастливую жизнь...
Тем временем тень приблизилась и остановилась как раз над ним, серо-коричневая в серо-белой снежной пыли, и она была не одна. Это было несколько человек или сонных теней; Вильм еще мог что-то видеть, но уже почти ничего не воспринимал.
-Смотри-ка, - хрипло сказала первая тень. — Похоже, мертвяк? На нищего, однако, не похож... Давай-ка затащим его куда-нибудь.
Первая тень и появившиеся за ней еще две взяли его под мышки и поволокли куда-то вбок, как ему показалось. Один из призраков все время что-то бубнил себе под нос, пока первый не прикрикнул на него:
-Слушай, Чесотка, заткни хлебало!
Тот и не подумал заткнуться, но стал бубнить тише.
Если бы Вильм не промерз до самых костей, просидев на мостовой всего каких-то полчаса, то вскоре почувствовал бы, что стало заметно теплее... И заметно темнее.
-Эй, Синяк, подержи свечу... Выше, идиот! И ни к чему капать мне воском прямо на башку!
Вильм ощутил чужую руку, ползущую к нему за пазуху, и слабо дернулся.
-Твою мать! — выругался тот, первый, который по-видимому был у них главным. — Да он живой! А, чтоб тебе...
Тот, который бубнил, на время прервал свое занятие и нагнулся над Вильмом.
-От него должно винишшем нести, Шпон. Винишшем, говорю, нести должно, как есть. Чего-то с ним не того.
-И что?
-А то што не несет от него винишшем-то. Может, чумной он!
И тут же заныл:
-Это все ты нас втравил, проклятушшый! Говорил ведь я — пойдем в порт, нет! Надо по улицам шариться, а ветрышше-то какой поднялся!
Шпон повернулся и с размаху съездил Чесотке по физиономии.
-В следующий раз остальные зубы выбью. Если и чумной, так что? Из города все равно не выпустят, а подыхать-то по-любому один раз, а? Все не хужей, чем на дыбе... Да и не бывавет чумы зимой. Подумал бы в следующий раз-то!
-В следушшый раз мне и вовсе говорить нешем будет...
-Я уж думал его продать Стертхайну, мертвому-то все равно...
-Так и што? От живого, как говорисса, до мертвого — один шаг... Пырни его в бок ножишшком — и он труп.
-А на кой ему, Стерхайну, мертвяк-то? — с живым интересом спросил Синяк.
-А на то, что будешь много спрашивать — язык отрежут. Вместе с головой. Какое мне до этого дело? Две марки серебром — это мое дело, да. А на кой мэтру труп, это ты сам его спрашивай, коли жизнь недорога...
-Ну што? Ножишшком-то его пошшупать под ребро-то?
Вильм застонал и с трудом разлепил губы.
-Чего? Не надо тебя ножишшком? А што ты дашь, штоб тебя не ножишшком?
-Погоди-ка, - Шпон наклонился над ним. — Дай-ка мне свечку, Синяк!
Мутное красное пятно приблизилось к самым глазам.
-Ах, чтоб меня, - выругался главарь. — Это ж Вильм Эйкхерс, купец с Портовой улицы... Дай-ка флягу, Чесотка!
-Ишшо чего, - пробубнил шепелявый. — На всяких мороженых недоносков доброе пойло изводить!
Шпон медленно поставил свечку на пол, пошевелил медленно пальцами левой руки и с разворота так врезал Чесотке в челюсть, что тот бревном упал на пол, не успев ничего сообразить.
-Чего ты? — удивился Синяк.
-Да то, что если это Вильм, то он сын старого Мовра Эйкхерса.
-Ну и что? — не понял тот.
-А ничего...
Шпон снял с пояса Чесотки флягу и поднес ее к губам Вильма. Купец глотнул и закашлялся.
-Ты Вильм, что ли?
Вильм кивнул.
-Ну и ну... Не узнал тебя. Совсем как облезлый бездомный пес... Что ж ты, выходит, прогорел? Я тебя на улице подобрал...
Вильм никак не мог понять, кто перед ним. Лицо было совершенно незнакомым, хотя таких лиц в каждом темном углу бывает предостаточно.
Шпон был отчасти похож на южанина — черные волосы, которые были бы седыми, если б не были такими грязными. Обрезаны они были коротко и неровными клочками торчали во все стороны. Впрочем, то же самое можно было сказать и о бороде. Через щеку и лоб тянулся шрам, по всей видимости, рана от кинжала или, скорее, обычного тесака. Нос был когда-то сломан и теперь имел несколько странную форму.
В общем, матери обычно советуют детишкам держаться подальше от таких людей, если, конечно, эти страшные дяди не являются их папами...
Хотя и в этом случае часто тоже.
Вильм немного пришел в себя, и теперь мог немного разглядеть окружающее. По всей видимости, летом это помещение было складом, а теперь, когда торговля завяла, а половина народу разбежалось, предчувствуя близкую войну, это был просто подвал. Скорее всего, его не заперли специально — чтобы бездомные и воры не выломали дверь в поисках наживы. Мол, заходите и живите, кому надо... Конечно, к весне дверь могла оказаться снятой и проданной, а то и сожженной на дрова в холодную зимнюю ночь, но с этим все равно нельзя было ничего поделать.
Как и следовало ожидать, ничего ценного в подвале не было. Стены даже не были побелены — это был обычный коричневый местный кирпич, скрепленный раствором, а на пол поверх таких же глиняных кирпичей был насыпан песок. Из мебели было только два ящика, оба в таком состоянии, что хранить в них что-либо не имело никакого смысла.
Вообще-то, свеча давала совсем немного света, красновато-рыжего и неровного, и тени у всего были такой фантастической формы, что сказать что-либо большее о комнате было бы очень трудно. Под потолком было крошечное слюдяное окошко с две ладони величиной, но в него было видно только то, что снаружи уже сумерки.
-Ты не убил его, а, Шпон? — подал голос Синяк, имея в виду скорее всего валявшегося без чувств Чесотку. — Это, конечно, тоже не так уж плохо, тем более, что мэтр Стертхайн, верно, и за него тоже дал бы тебе две серебряных марки.
-Живой он, - буркнул, не поворачиваясь, Шпон. Скорее всего, он и сам был смущен своей излишней резкостью. — Ничего. Меньше болтать будет... Пока челюсть не заживет. Я ж не убийца, я всего лишь честный вор.
Вильм с трудом приподнялся на руках и прислонился к стене. Пальцы рук и ног болели так, что казалось — они вот-вот отвалятся. А левая нога в сапоге, казалось, слегка даже распухла.
-Чего смотришь волком? — миролюбиво сказал Шпон. — Знаю, что купец нашего брата не жалует, понятное дело. Но я у тебя и твоей семьи никогда ничего не крал. Вот чтоб меня молнией ударило прямо на этом месте, если я вру!
Он покосился на потолок без особой опаски и ткнул флягой в Вильма:
-Пей, что ли. Не то заболеешь. Когда мы на тебя наткнулись, ты уже, видать, концы отдавал... И не так ведь холодно. Ветер только сильный, аж кости мерзнут...
Шпон зябко поежился.
Пальцы Вильма сгибались еще с трудом, хотя было похоже на то, что их окунули в кипяток и сейчас медленно варят... Ему уже случалось когда-то обморозить руки. На севере, в самом восточном конце Железной земли, там, где горная гряда уже не прикрывает от жестокого северного ветра.
Вильм отхлебнул из фляги. Это было жуткое пойло местного приготовления, из тех, которые в деревнях гонят непонятно из чего, возможно даже из навоза. Но сейчас было не до вкуса.
-Я не помню тебя, - сипло сказал он после очередного глотка. — Я не знаю тебя.
-Ты-то не знаешь, - сказал вор и замолчал. Потом опустил глаза и тихо продолжил:
-Только вот не буду я тебе ничего рассказывать. Плохо на воре благодарность смотрится, вот что. Я ведь в петле кончу, и за дело. Поделом мне. Не смог я жить честно, воли не хватило... Украл, выпил — так каждый сможет. Но не человек это, вот как... Человек должен встать против судьбы, а не болтаться по жизни, как дерьмо в болоте, как я.
-Чего ты такое городишь, Шпон, - Синяк сплюнул на пол. — Это нашло на тебя. Он, вишь ты, богач по сравнению с нами. И плащик у него мехом подбит, и сапоги почти новые, а ты вон — день сыт, день в дерьме. И туда же, в проповеди... Со мной тоже... того... бывает. Выпьешь лишку, и начинаешь забор городить — я мол, конченный человек, по мне палач скучает, вошь я и крыса чумная... Все должно быть по справедливости. У меня вот нет сапог, а у него есть двое... Значит, одни надо мне отдать, чтобы я обут был тоже. А эти ж толстобрюхие добровольно разве поделятся!
Шпон не стал спорить, но в глазах у него появилось что-то настолько тоскливое, будто он сам себя хоронил. Вильм отвернулся и уставился на неподвижно лежащего Чесотку. Физиономия у того была вся в синяках, как и следовало ожидать при таком вожаке, как Шпон, на которого и глядеть-то было малость страшно.
У двух других лица были малость попроще. Синяк выглядет очень усталым, насколько это можно было разглядеть при медленно тающей свечке. Усталость эта происходила скорее всего не от излишнего труда, а от излишней скуки — жизнь таких людей, как он, могла показаться интересной разве что мальчишке, котрому не дает покоя мечта о жизни, полной приключений. Синяк, судя по манерам и выговору, и был когда-то сыном ремесленника из пригорода Ваксалы, которому в одну прекрасную ночь взбудоражила кровь таинственная романтика ночных приключений. А теперь он был почти стар.
Чесотка же, скорее всего, принадлежал к тем потомственным шакалам, которые и жизни иной себе не представляют.
Впрочем, по наивности своей и природной глупости они часто счастливы этим.
-Как ты оказался там? — спросил наконец Шпон, поняв, что сам Вильм ничего пояснять не собирается. — Что у тебя случилось, что ты стал замерзать на улице, а не продал серебряную пряжку со своего пояса и не пошел в трактир?
Вильм медленно поднял на него глаза, увидев в них что-то похожее на его собственное... чувство? Тень? Выражение?..
Он тяжело посмотрел на Шпона и почти неожиданно для себя заговорил.
В глазах у него было совершенно бессмысленное выражение, объяснять которое обычно нет нужды. Однажды вору довелось видеть подобное выражение в глазах умирающей собаки, которую в голодный год ударил ножом собственный хозяин. Шпон потом убил его, думая, что отнимает жизнь за зва золотых перстня, но на самом деле за эти вот бессмысленные собачьи глаза...

Когда Шпон опустил взгляд, Вильм понял, что уже молчит. Что горло перехватило от слов, которые уже были сказаны — а глаза видят все как сквозь мутную пелену, как сквозь стекло, за которым идет дождь. Свеча превратилась в размытое пятно с пушистыми краями, а весь остальной мир выглядит как нарисованная темными красками картина художника, если рассматривать ее слишком близко.
Картина с бледным лицом дочери в блестящих капельках пота, и страшный нездешний взгляд...

2.
Лимара лежала в бреду. Она была в сознании — если можно так назвать ее странное состояние, но не воспринимала ничего вокруг. Только то, что внутри.
Но, по крайней мере, ее глаза были открыты. Она лежала спокойно, и если б не подрагивание век и едва заметное дыхание, ее можно было бы запросто принять за мертвую.
Знахари говорили, что это ваксальская лихорадка, и разводили руками. Врачи с дипломом столичного университета утверждали, что нет такой болезни, как ваксальская лихорадка, и кивали на деревенских знахарей — мол, шарлатанство и чудеса по их части.
Старая Айяна определенно разумела больше их всех. В краю, откуда была родом ее мать, эту болезнь называли «палец мертвого» и верили, что вылечить ее может только очень сильный колдун. Да и то при условии, что больной человек уйдет из мира людей «к духам». А если нет очень сильного колдуна, то больных, которых коснулся «палец мертвого» ничем не лечили, зато внимательно слушали все, что срывается в бреду с потрескавшихся горячих губ...
Айяна тоже внимательно вслушивалась в звуки, срывающиеся с губ больной Лимары, но совершенно ничего не могла понять. Вид у старухи был опечаленный — она знала, что девочка умрет.
Она понимала — Вильм тоже знает это, но никак не может поверить. И глядя в его обезумевшие глаза, она знала — Вильм умрет следом, приняв яд или бросившись вниз со скалы, или задушив себя крепкой веревкой. Но жить он не сможет.
Айана, старуха с татуировкой на щеках, носившая странные украшения, никогда не была на родине своего племени. Она жила так, как воспитала ее мать: человек должен жить на благо рода. Но в этой стране у людей не было рода, кроме своей маленькой семьи. Поэтому им так горько видеть, как кто-то уходит: они не встретятся по ту сторону, их слишком мало, чтобы они могли найти друг друга, не растворившись тенями среди огней звездных костров...
Она носила свою странную одежду не потому, что Вильм не дал бы ей другой, а потому, что боялась — когда ее дух отлетит, чтобы воссоединиться с другими душами ее рода, без знаков на одежде и теле никто не узнает ее. Самое важное было запечатлено на ее коже, чтобы никто не мог отнять у нее ее истории.
Айяна была частым гостем у здешнего мастера татуировок: как только случалось нечто, по ее мнению, важное, она шла к нему и требовала украсить ее тело каким-нибудь особенным узором. Часто это были просто линии, круги или квадраты, совершенно бессмысленные для непосвященных.
Некоторые сложные узоры были на ней с раннего детства — на щеках, поясе и тыльной стороне ладоней: там были зашифрованы имена ее матери и бабки, а так же место и время ее рождения, а более простые — на руках, груди и бедрах — рассказывали о ее собственной жизни. Естественно, большая часть ее тела была закрыта одеждой (не менее странной на вид), но почти ту же самую летопись являла собой и она — в виде кисточек, бахромы и шнуров сложного плетения.
Тот, кто умел все это прочесть, узнал бы, что она происходит из рода Ворона, но родилась вдали от своих земель и ее отец — не воин Воронов или другого рода, а человек с северо-востока; узнал бы, что за свою жизнь она убила семь человек, но один раз ей не повезло и она попала в плен.
То есть, по-цивилизованному, в рабство.
Вильм был ее нынешним хозяином; хотя, впрочем, Айяна не считала себя рабыней. Она была свободной дочерью Ворона, которой предки доверили исполнение Долга вдали от дома.
А еще глаз посвященного мог бы разглядеть в шнурах и кисточках ее пояса, что у Айяны есть приемная дочь по имени Лимара.
Впрочем, Вильм ничего не понимал в знаковом языке Ворона, просто считал старуху нянькой-полукровкой. Хорошей нянькой. Настолько хорошей, что она два месяца соглашается работать на него без денег и даже не заикается об этом.
Ей было очень жаль, что Лима умрет. Но Айяна не металась по городу в поисках спасения для девочки: она просто сидела у ее постели и иногда меняла у больной на лбу смоченную холодной водой тряпку. Зимнее бледное солнце заглядывало в окно, бросая лучи прямо на лицо Лимары, но она никак не реагировала на это — даже зрачки не сужались, как будто свет вовсе не попадал в них. Луч освещал белки глаз, делал более мягким обычно довольно холодный серый цвет радужки, но совершенно пропадал в зрачках — в них совсем ничего не отражалось, как будто это были не зрачки вовсе, а замочные скважины комнаты, наполненной тьмой.
Айяна не делала ничего, чтобы как-то прикрыть лицо девочки от света, и верно, у нее были на это причины, о которых она не сообщала.
-Холод, - сказала вдруг Лимара. — Лед и хрусталь. Не спи, замерзнешь. Тени принесут смерть им. Молчи...
Она закашлялась, и взгляд ее стал более осмысленным.
-Няня?
Айяна наклонилась к ней.
-Пить...
Варварка налила в кружку еще теплого травяного настоя и наклонила ее так, чтобы девочка смогла пить.
-Я умираю? — удивительно спокойно спросила Лимара, сделав пару глотков.
-Да, - бесстрастно ответила старуха. — Ты умираешь.
-Хорошо, - едва шевельнув губами, сказал ребенок и закрыл глаза.
Айяна сняла с ее лба высохшую уже тряпку, намочила водой и вытерла девочке лицо. Кожа ее была бледной и горячей.
-Спи, дочка, - сказала Айяна на языке Воронов. — Уже недолго осталось.

3.
-Может, и сможет, - охотно кивнул Шпон. — Мэтр Стертхайн почти все может. У нас тут был один — Мешок его звали — кто-то пырнул его ножом, так когда мы его доволокли, оказалось, он помер уже.
-Не к нощщи будь сказано, - вставил очнувшийся Чесотка.
-Так вот, - продолжил Шпон, предупреждающе зыркнув в сторону потирающего челюсть «компаньона». — Мэтр целый час с ним возился, это да. А на следующий день смотрю — ковыляет наш Мешок, бледный, правда, какой-то и не говорит ни слова, да он всегда молчаливый был... Крал только все что не так положили. А что и так — тоже крал... За то, видать, и пырнули.
-Так он же все равно потом помер, - пожал плечами Синяк, вытряхивая в рот последние капли из фляги.
-То потом...
Вильм какое-то время переваривал то, что только что услышал.
За последние десять минут он сильно изменился. Глаза обрели осмысленное выражение, а плечи расправились — сейчас никто бы не подумал, что этот человек может утратить волю к жизни, спиться или повеситься. Это был человек в потрепанной одежде, но выражение его лица было отнюдь не как у нищего.
Одним движением Вильм вскочил на ноги, видимо, на что-то решившись.
-Идем к вашему алхимику, - сказал он.
-Куда идем-то, нощщь на дворе, - заныл Чесотка. — Пещщку бы... Еды...
-Я те дам печку. Будешь ныть... А впрочем, оставайся здесь, на хрена ты мне там нужен, - махнул рукой Шпон.
-Ну ушш нет...
Чесотка собирался сказать еще что-то, но заткнулся и опустил глаза. Вильму даже стало его жалко — он бы и теперь судьбой с ним не поменялся.
Шпон сильно толкнул дверь; скрипнул лед. Она с трудом поддалась.
-Примерзла, - предположил Синяк. — Снег мокрый и ветер...
На первый взгляд снаружи было не так уж и холодно, но через несколько мгновений не успевший толком отогреться Вильм задрожал, как мокрый мышонок.
-Это недалеко, - сказал Шпон, не оборачиваясь.
Вильм огляделся вокруг. Они стояли в том самом переулке, возле угла которого он присел отдохнуть после «беседы» с лекарем Сахраном. На этом углу он едва не отдал концы.
-А мошшт, в таверну? — очень тихо спросил Чесотка.
Шпон не обратил на него внимания, решительно направившись куда-то вглубь. Дома здесь были низкие — в Ваксале часто строили дома в два этажа, но не здесь. Тут чаще можно было увидеть двухэтажные подвалы, обязанные своим появлением тому, что порт стоял на скале, в которой можно было выдалбливать достаточно надежные подземные помещения. Их, правда, всегда делали выше уровня максимального прилива, опасаясь, что вода просочится в щели и попортит товар, обычно хранящийся там. Иногда в подвалах жили, особенно на бедных улицах, и похоже, они приближались к какому-то подобному месту.
Нищие, заселявшие подвалы, обычно не могли себе позволить сложить печку, поэтому разводили огонь прямо на присыпанном песком полу, закрывая при этом дверь от ветра, и дым сочился в «оконную» щель под потолком и сквозь растрескавшиеся доски дверей, создавая неприятное ощущение, что внутри пожар. Как они ухитрялись при этом не задохнуться, было для Вильма загадкой.
Сейчас, в сумерках, дыма не было видно, зато его запах бил в ноздри очень явственно.
-Ждите нас в «Пятке», - бросил Шпон. — Нечего мэтру Стертхайну лишний раз смотреть на ваши гадкие рожи.
Чесотка и Синяк переглянулись с явным облегчением и свернули в сторону здания, будто придавленного к земле невидимой великаньей пяткой — крыша провисла и почернела. Те, кто умел читать, могли прочесть на вывеске: «Пад питой» и увидеть нарисованную волосатую ногу.
В сапогах хлюпало, но Вильм был еще очень далек от того, чтобы начать жаловаться, хотя бы самому себе. Иногда его мысли заклинивало, словно ржавый замок, и он не мог понять, что ему собственно здесь надо и почему он не спит в своей постели или не курит трубку у очага, слушая, как тихо тянет песню его жена.
-Здесь, - сказал вор, останавливаясь у странного сдвоенного дома. То есть, это было сразу два дома, соединенных более новым проходом из светлых кирпичей. Из дерева почти не строили — оно было много дороже местной глины и возить его надо было издалека. Судя по всему, «мэтр» алхимик особенным богачом не был.
Шпон постучал — три раза, два и четыре.
За дверью немедленно завозились, и после короткого шороха засова по доскам двери, им открыли.
В освещенном проеме не было никого.
Вильм нахмурился, а потом разглядел маленького горбатого человечка, сердито смотрящего на него. Ростом он был едва ли до пояса довольно рослому купцу.
-Что еще надо? — не очень-то гостеприимно спросил он.
-Скажи мэтру, что Шпон пришел по делу, - почти шепотом сзазал вор.
-А это еще кто?
-Это заказчик, - не моргнув глазом, ответил он.
-А почему я не знаю?.. Впрочем, ладно.
Он посторонился, пропуская их.
-Дверь только за собой закройте.
Вильм задвинул засов и направился вслед за карликом по кривому проходу. Ощущение было такое, словно он попал в канализацию — ото всюду чем-то воняло, и очень часто это были запахи гниения.
-А-а, Шпон, - проскрипел старческий голос. — Принес?
-Принес, мэтр, - поспешно ответил Шпон и протянул Стертхайну что-то завернутое в грязную тряпицу.
Алхимик брезгливо взял это кончиками пальцев и положил на край длинной мраморной столешницы.
Вильм огляделся и про себя отметил, что мэтр отнюдь не беден, по крайней мере, гораздо менее беден, чем это могло бы показаться при беглом осмотре дома снаружи. По всей видимости, они сейчас были в лаборатории — какие-то колбы, реторты и стеклянные трубки были повсюду, а частично даже стояли на полу. На мраморной столешнице были видны следы крови, которую не очень тщательно стерли. Присмотревшись, купец заметил здесь же крепления для рук и ног, сделанные из железа и кожи, но присматриваться открыто побоялся. На стоящей рядом стойке какая-то колба тихо дымилась, распространяя вокруг себя едкий отвратительный запах.
-Хорошо... Только, кажется, я велел тебе никого сюда не таскать.
-Конечно, мэтр, - с некоторой опаской кивнул Шпон. — Но это заказчик.
-Мало ли, кто может так назваться.
-Я хорошо знаю его и его семью, мэтр. Он не тот, кого вы могли бы опасаться.
Стертхайн презрительно скривил тонкие бледные губы.
-Ты мог бы уже уяснить себе, Шпон, что мне некого опасаться.
Отчего-то Вильм не поверил ему, хотя вид у алхимика был довольно устрашающий. Он был одет в черный свободный балахон с серебряной отделкой, со множеством маленьких мешочков на поясе. На шее у него была толстая цепь, вероятнее всего, из настоящего серебра, а на цепи висел небольшой, чуть больше медной марки размером, череп со вставленными в глазницы какими-то красными самоцветами. Вильм мог бы ручаться, что это не рубин — когда-то он торговал рубинами — но точнее сказать не смог бы. В известных ему странах таких камней не добывали.
У самого алхимика лицо тоже здорово смахивало на череп, обтянутый сероватой кожей, глаза только были очень живыми и блестящими, как будто принадлежали не пыльному старику, а юноше.
Стертхайн рассматривал его не менее внимательно, и судя по всему, не остался особенно высокого мнения. Он указал им на деревянную лавку у единственной свободной стены, а сам сел в кресло. Оно было не особенно роскошным, да к тому же с пятнами от чего-то пролившегося, и использовалось скорее всего только для бесед с клиентами, а не для приятного отдыха.
-Ну? — коротко спросил алхимик, глядя на Вильма.
Он понимал, что надо заговорить и объяснить свое появление здесь, но не мог выдавить из себя ни единого слова. В таком жутком месте ему казалось кощунственным и опасным беседовать о жизни своей дочери, как будто этот человек был демоном, готовым утащить ее душу.
-У Вильма Эйкхерса больна дочь, - выручил его Шпон. — Ни один лекарь не знает, как ее лечить.
Тут купец смог наконец разомкнуть губы и начал объяснять — что, где, с каких пор... Как Лима начала часто останавливаться в движении и глядеть в никуда бессмысленным взглядом, как перестала есть и практически не могла спать, как перестала узнавать знакомых ей людей...
-Хватит, - сказал Стертхайн. — Я уже понял. Это ваксальская лихорадка.
-Но... Лекари говорят, что такой болезни нет?
-Это они так думают. Возможно, они просто не знают, как ее лечить...
Вильм вскочил.
-Мэтр... Вы... Если вылечите...
-Если, - сказал алхимик, подняв вверх указательный палец. — Очень если. Я могу дать рецепт — за соответствующую плату, само собой — а успеете вы или нет достать лекарство... Это будет уже ваша проблема, господин купец. Сто пятьдесят золотых за рецепт, а дальше — ваша проблема.
-Сто пятьдесят... Золотых?
-Жизнь вашей дочери, Вильм Эйкхертс — я правильно расслышал ваше имя?
Вильм едва удержался от того, чтобы швырнуть дымящуюся колбу в физиономию Стертхайна, но все же купец в его душе взял верх.
-Послушайте, мэтр... Мы оба понимаем, что таких денег мне не собрать и за два месяца, даже если я сам продамся в рабство. Если моя дочь умрет до этого срока, вы не получите ничего. Надеюсь, вы понимаете, что «что-то» лучше, чем «совсем ничего»?
-И какова же ваша цена?
-Сорок пять золотых. Больше я заплатить вам все равно не смогу... А что там еще окажется за лекарство?..
-Уверяю вас, оно таково, что не встанет вам и в медную полушку, если вы сумеете его добыть. Оно все равно не может быть куплено — только добыто своими руками или получено в дар.
-Все равно, больше мне не собрать. Честно. И так придется заложить дом... Или сорок пять золотых, мэтр, или ничего.
-Если б это была правда, и вы бы в самом деле так плохо торговались, вы бы прогорели еще во младенчестве, Вильм.
-Мне не до торговли сейчас, - тихо ответил Вильм, и в его голосе было что-то такое, что заставило алхимика поежиться. — Я не могу дать больше ничего не потому, что мне жалко, а просто потому, что у меня больше нет.
-Ладно, - кивнул снисходительно Стертхайн. — Я вам верю... Но рецепт вы получите не раньше, чем принесете деньги.
Купец сжал зубы и кивнул.

4.
-Они не плачут, папа, - тонким голосом сказала Лимара, широко раскрытыми глазами глядя в потолок. - Fenn'seide a-nai 'allavi, ata... Они не могут...
-О чем это?.. — тихо спросил Вильм.
Айяна только покачала головой. Из-за татуировок на щеках ее лицо казалось бесстрастным, но ей было грустно, если можно так сказать о скорби по уходящей приемной дочери. Дети Ворона не плакали по уходящим. Они не могли.
Девочка говорила по-эльфийски, причем не на языке Гвинфа, который знали многие из людей, а на странном северном диалекте. И, насколько мог понять Вильм, говорила совершенно без акцента. Сам он смог понять только одно слово — ata, то есть «отец».
-Llae a-nai 'allavi, a-nai 'allavi... — повторила она тихо. — Llae nai ma'avi...
Он опустился на колени у ее постели и взял дочь за руку. Пальцы были горячими и дрожали, точно от холода, хотя в комнате было натоплено так, что Вильм, на котором были сейчас лишь штаны да тонкая льняная рубашка, чувствовал капли пота, стекавшие по спине.
Ему казалось, что Лимара где-то далеко отсюда, хотя ее тело все еще здесь, и с каждой минутой она уходила все дальше. Сейчас она была похожа не на десятилетнюю девочку, которой была, а на призрак молодой женщины, хрупкой и прекрасной, как роза во льду. Прозрачные глаза в пол-лица, молочная кожа и рассыпавшиеся по подушке темно-бронзовые пряди...
Как ни странно, она ничем сейчас не напоминала его умершую жену. Дочь скорее была похожа на его покойную мать, а сейчас больше, чем когда-либо, но... было в лице девочки еще что-то чуждое пониманию обычного человека.
-Лима, Лима, - тихо позвал он.
-Наи ма-ави, - шепнула она уже почти обычным голосом. — Папа...
-Лимара...
Девочка закашлялась и огляделась по сторонам. Голову она могла поворачивать с трудом, и поэтому лишь повела глазами вокруг.
-Я спала?..
-Да, ты спала, дочка.
-Мне снилась женщина... Очень красивая. Как мама, только другая... Она смотрела на меня так печально... Я, кажется, сделала ей что-то очень плохое, но она не обиделась. Она меня простила. Но все равно, у нее были такие глаза... Как два озера... Я думала, что захлебнусь в них...
Вильм провел пальцами по ее щеке, чувствуя, что вот она, здесь — и все равно далеко... Он с трудом заставил себя улыбнуться.
-Это был только сон, Лима. Только сон.
Айяна, тихо подошедшая к кровати, протянула Вильму чашку, источавшую густой травяной запах.
-Она хочет пить, господин. Она все время хочет пить.
Он кивнул и поднес питье к губам дочери.
-Выпей, Лимара.
-Я хочу спать, папа... Я все время хочу спать...
-Конечно. Выпей и спи.
Через минуту девочка сонно закрыла глаза.
-Она приходит в себя каждый раз после того, как говорит во сне, - сказала Айана, не глядя в лицо Вильму. — Ненадолго. Но она очень слаба.
-Пожалуйста, береги ее, сколько сможешь, - попросил купец.
-Конечно, господин. Но я не колдунья и могу немногое.
-Пока — больше чем я, Айяна.
Глянув еще раз на бледное лицо дочери, он вышел. Надо было собрать все ценное, что можно было быстро продать. Сорок пять золотых.
Он достал из тайника шкатулку с драгоценностями, оставшимися от Иллиры, теми, которые он еще не успел продать. Еще год назад он думал, что, пожалуй, не сможет с ними расстаться: он помнил, как дарил каждую из этих вещей. Кольцо с жемчугом было на ней в день свадьбы, браслет с изумрудами он подарил, когда родилась Лима, а эта серебряная брошь... Просто потому, что она ей понравилась. Был изумительный весенний день, теплый и солнечный — один из первых по-настоящему солнечных дней в том году...
Все вместе — доволно значительная сумма, около тридцати золотых. Если повезет.
Приходилось перебирать их, эти солнечные дни его молодости, и оценивать каждый из них — свадьбу продадим за пять марок, радость от рождения ребенка — за двенадцать... Это было больно и почти невыносимо тяжело, но сделать ничего было нельзя.
Сложив все обратно в шкатулку, он остановился перед стеной, на которой висело оружие. Частенько толстые купцы хранили арбалет в шкафу; многим это стоило жизни. У Вильма арбалет висел прямо на стене, а рядом — небольшая обойма с короткими болтами. Арбалет казался игрушечным, но это было не так. Стальной лук вполне способен был пробить панцирь из местной стали, а на импортном гвинфском оставил бы, по крайней мере, немаленькую вмятину. Натянуть его можно было только воротом.
Такой арбалет в удачное время и в городе побольше можно было продать не меньше, чем за десять золотых — цена породистого коня. Но сейчас время было как раз крайне неудачное. Регулярную армию вооружают совсем иным оружием, а простой люд предпочитает что попроще — чтобы, ради смеха, не перерезали горло из-за собственного кинжала.
Пять. Максимум пять.
Динный кинжал почти в локоть длиной, тоже сделанный когда-то на заказ, никак не украшенный, но опытному глазу было бы понятно, что на самом деле эта вещь тоже не из дешевых...
Лютня. Которую он не брал в руки уже пять лет. Она запылилась и слегка потускнела, да и струны, хранившиеся отдельно, давно потерялись... Да только музыка сейчас не в цене.
Вильм вздохнул и закрыл глаза.

5.
-И чего тебе сдался этот огрызок? — с плохо скрытым недовольством спросил Синяк, вынув нос из пивной кружки. — Надо было бы пырнуть его потихоньку и продать мэтру. Какие-никакие, а деньги.
-Сдался и сдался, - буркнул Шпон. Пьяный он был далеко не так спор на расправу, как трезвый. — Не твоя забота.
Они сидели в трактире «Под пятой», ободранном заведении у западных ворот, предназначенном в основном для разного рода бродяг и отбросов. Сейчас здесь была золотая пора — ночевать под кустом стало практически невозможно, а людей с востока на запад шло все больше. Видно, война шла не так хорошо, как о ней пытались говорить. Впрочем, большинство проходящих ничего конкретного сказать не могли, кроме того, что возможно, там, куда они собираются пойти, вероятно, будет лучше, чем там, откуда они пришли.
Правда, если присмотреться, то можно было бы признать отнюдь не ту публику, которая обычно движется в теплые места с баулами и детьми. Это были, как правило, мужчины если не в расцвете сил, то по крайней мере, не старики; а впрочем, они иногда довольно сильно разнились между собой.
Человек, хоть что-то понимающий в местных порядках, быстро сообразил бы, что в большинстве своем это дезертиры. Некоторые откровенно вороватые личности были, скорее всего, восточными охотниками за кошельками, которых спугнул наведенный гвардейцами своеобразный порядок, а некоторые — шпионами разных чиновников и дворян, посланными следить, откуда и куда ветер дует.
Пыль, хозяин трактира, никуда бежать не собирался. У него не было жены и дочерей, на которых могли бы посягнуть вражеские или свои солдаты, а шлюх ему жалко не было. Он знал по опыту, что хитрый и разумный, а главное, неболтливый владелец трактира всегда останется с прибылью, если только город не сожгут или не вырежут полностью.
Верделене эта судьба не грозила. Это был торговый порт, который любой захватчик в своем уме постарался бы захватить в максимальной целости, а случайно сжечь его было бы трудновато благодаря тому, что строили здесь почти исключительно из кирпича. Так что, можно сказать, что Пыль даже потирал руки, ожидая прибытия пары-тройки биненских военных кораблей.
Почему Верделену до сих пор никак не защитили, было сложным вопросом. Возможно, потому, что этот порт был относительно небольшим и обеспечение его охраны и постройка укреплений дорого бы стала казне, а более вероятно, чтобы было удобнее отбирать его обратно — со стороны суши. Впрочем, не исключено, что за двадцать восемь лет мира о нем просто-напросто никто не подумал как о потенциальной военной базе Бинена. А теперь уже было поздно что-то перестраивать — по крайней мере, до следующего перемирия.
-Да кто он тебе, в конце-то концов? — не унимался Синяк. — Сват? Брат?
Шпон сердито грохнул полупустой кружкой о столешницу, так, что из нее выплеснулсь брага, и вышел наружу, сердито хлопнув дверью. На него никто не обратил внимания — вокруг было слишком много народу, галдящего не тише среднего базара.
Правда, погуляв немного по улице, он остыл, протрезвел и счел необходимым вернуться обратно. Правда, уже не подсел к Синяку, Чесотке и остальной компании, а устроился в самом темном углу.
Парочка пьяных личностей по соседству вполголоса обсуждала какую-то бабу.
-...ничего подобного! Интересно, во сколько она ему стала?
-Марок двести, - предположил второй.
-Да прям! Продадут тебе такую за двести! Две тыщи, не меньше. Я ее видел, с дитем у фонтана.
-В саду, что ли?
-Ну. Она, правда, одета была, но и так же все видно, какова. Кожа такая белая, прям как снег, только не бледная, а такая вся... Гладкая. Пальчики и запястья тонкие, как птичьи косточки, а глаза огромные, темно-серые...
-Как ты глаза-то разглядел, из-за решетки-то? — усомнился второй.
-А она близко стояла...
-И не заметила тебя-то?
-А им все одно, что человек, что червяк... А волосы-то у нее, никогда таких не видал! Точно золотой мед, светлые и такие, как волна морская...
-Зеленые?
-Тьфу ты! Какие еще зеленые?
-Ты ж сам сказал — как волна... Ты ей хоть подмигнул? А то, знаешь, и свиданьице при луне... Того... ничего бы. Холодно, конечно, на снегу-то, дык ведь это недолго...
-У тебя что, Раззява, вся красота в штанах представляется?
-Дык и что, просто любоваться на баб, что ли? Будь они хоть наши... Хоть не наши... А она по-нашенски говорит хоть?
-Да откуда ж мне занать? Я с ней не лясы точил, а раз только глянул. С дитем-то она по-своему, ясно, это ж дите-то ихнее. Такая ж кожа белая и гладкая, прям мечта поэта.
-Что ж они ее с дитем-то продали? Могли б дите-то и себе оставить.
-Темный ты, Раззява. Ее ж за дите и продали, порядки у них такие. Родила не от того — обоих накажут. Иногда и продают нашим, кто побогаче... В наказание, значит... Да все равно ж они долго не проживут, такие. Ну дите-то еще может, и привыкнет, а бабе скоро конец придет.
-Арсхойн? Думаешь, насмерть за...
Не договорив, человек засмеялся.
Шпон наконец просек, о ком они говорят. Местный аристократ Арсхойн Богатый, двоюродный брат короля, недавно купил эльфийсую наложницу — два месяца назад весь город об этом судачил, потом забыли. Не такое уж небывалое дело. Он ничего не понимал в эльфийских порядках, но эльфийские женщины иногда появлялись на рабском торгу, и никто не приходил их выкупать из неволи, хотя закон о выкупах был принят двести лет назад.
И гласил он, что любой имеет право заплатить полторы цены и выкупить любого раба, даже и не родственника... И Шпон благодарил небеса, что такой закон есть. Но эльфов никогда не выкупали. Может быть, потому, что стоили они совершенно невозможных денег, а полторы цены — это получалось и вовсе что-то заоблачное.
Сам он никогда не видел эльфов, как и почти никто из людей, но по рассказам знал, что они невероятно красивы и к тому же все поголовно маги и отличные воины, а когда поют — вообще заслушаешься. Но все это были лишь слова, бездумно повторяемые из года в год всеми, кто не мог сослаться на собственные глаза.
Шпон был нелюбопытен еще с подросткового возраста, когда усвоил наконец, что бывает за излишнее любопытство. И посмотреть на эльфийскую наложницу ему хотелось едва ли больше, чем собственными глазами увидеть Бинен.
И то и другое, может, и стоит того, чтобы на него посмотрели... Но без этого вполне можно прожить.
-Каковы, интересно, они, это... как бабы? — мечтательно закатив глаза, продолжал Раззява. — Такие ж наверное, гладкие и нежные...
-А мне это и неинтересно вовсе. Баб мне и наших вполне хватает. А вот красота и вправду невиданная... Так бы стоял и смотрел хоть бы и час.
-Рымантинченская душа...

6.
Было мерзко и слякотно. Ветер ослаб, но благодаря сырому колючему воздуху теплее было не намного. Вильм опасливо глядел по сторонам, держа руку поблизости от кинжала, который он так и не смог продать сегодня. Он был когда-то не последним купцом в Верделене, и его неплохо знали, но цены за оружие давали самые бросовые — сейчас этого добра было навалом, в том числе и качественного. А вот драгоценности купили охотно.
В военное время всегда в цене то, что можно зашить в капюшон самого драного плаща...
У Вильма была при себе небольшая сумка с золотом, изрядно оттягивающая плечо, и он расстался бы с ней только мертвым. Дом пришлось не заложить, а продать — за недвижимость давали гроши, даже и «по знакомству». В мирное время в Верделене за полученные им деньги можно было купить разве что лачугу на окраине.
Теперь придется переезжать в какой-нибудь холодный подвал...
Он рассеянно постучал в дверь дома «мэтра» Стертхайна. Никто не отозвался.
-Не так, - прошептал голос сзади — шагах в трех от него. Вильм вздрогнул и, разворачиваясь, выхватил кинжал — но рука пока оставалась под плащом, чтобы невидимый враг не смог увидеть удара, а невинный прохожий — заподозрить его в дурных намерениях.
-Я следил за тобой, - сказал Шпон хрипло, выходя в полосу желтоватого света. — Я хотел помочь. Ты довольно осторожен, но недостаточно осторожен, чтобы обмануть кое-кого из наших. Любой, кто следил бы за тобой, как я, немедленно заподозрил бы, что ты несешь нечто ценное. И твой кинжал бы тебе не помог.
Вильм посмотрел на него удивленно.
-Я знаю, что под плащом у тебя длинный кинжал... Ты лежал бы уже мертвым, если б я того хотел.
-Правда? — спросил Вильм как можно более ехидно. — Знаешь, когда-то я ходил с охраной каравана, пока был жив отец.
-На тебе нет кольчуги, а я прекрасно метаю нож, - так же тихо ответил вор.
Вильм чертыхнулся. Он совершенно забыл об этом. Конечно, на нем был плотный кожаный плащ, и от простого ножа он, возможно, и защитил бы, но скажем, от арбалета...
Шпон откинул плащ за спину и показал пустые руки ладонями кверху. Скорее всего, на нем было какое-то оружие, но Вильм его не видел и полагал, что быстро выхватить его вор все равно не успеет.
-Надо стучать три раза, два и четыре.
Вильм повернулся к Шпону лицом и постучал пяткой в дверь.
Она почти сразу же открылась.
-Очень интересная беседа, - сказал стоящий в проеме алхимик и сухо засмеялся. — Заходите оба.
Они вновь оказались в лаборатории — на это раз странный стол был чисто вымыт и воняло существенно меньше.
-Сначала деньги, - сразу же заявил Стертхайн.
Вильм протянул ему сумку и, не спрашивая разрешения, устало опустился на скамью. Рядом с левой ногой свисали ножны с кинжалом. Благодаря своим порядочным размерам он выглядел совсем как короткий меч.
Сума с золотом весила порядочно, и алхимик удержал ее с некоторым трудом. Он отодвинул какой-то ящик — Вильму это не было видно — потом, видимо, закрыл замок и снова подошел к гостям и уселся в кресло напротив.
-Ну? — устало спросил купец. — Я сделал что ты хотел. Я продал все ценное, продал дом и окончательно потерял свою репутацию. Ты обещал рецепт, я ведь принес деньги.
-Конечно.
Несмотря на худобу, Стертхайн сейчас здорово походил на сытого кота. Он откинулся в кресле и переплел пальцы, всем своим видом показывая, что расположен к беседе.
-Рецепт очень прост и сложен одновременно. Прост — потому что не требует специальных знаний ни на стадии подготовки, ни на стадии э-э... осуществления. Все элементарно.
Вильм устало ждал. Шпон стоя переминался с ноги на ногу, чувствуя себя явно неуютно.
-Это магическая субстанция естественного происхождения, которая не может использоваться систематически из-за сугубой редкости... Она излечивает все или почти все болезни и поражения магического происхождения... Проще говоря, причиненные посредством волшебства. Кроме того, способ ее добычи представляет собой серьезную этическую проблему, и кроме того, не у каждого хватит духу и смекалки все-таки решиться на это.
Стертхайн замолк, явно провоцируя Вильма на вопрос.
-И что же это такое? — послушно спросил купец.
Алхимик помолчал еще несколько мгновений, а потом неприятно улыбнулся и ответил.

7.
Шпон сидел и откровенно шмыгал носом, не стесняясь сидящего напротив Вильма. Они были в том самом подвале, куда три вора втащили вчера замерзшего купца, и на глиняном черепке горела та самая свечка.
Вильму было безразлично все вокруг, не то, возможно, он подивился бы на зрелище устрашающего на вид бандита, который плачет, как ребенок. Шпон время от времени вытирал лицо рукавом, не очень-то чистым, и от этого его физиономия становилась только еще страшнее, да еще свеча освещала его лицо снизу, превращая человеческие черты в уродливую маску. Немытая борода, шрам через все лицо и горящие глаза — прямо чудовище из детских сказок.
...На самом деле в этом подвале было три комнаты и не меньше двух выходов. По форме он напоминал квадрат, разделенный несколько неровной буквой «т». В самой большой они сейчас сидели, и из нее можно было попасть во вторую через небольшую дверцу в западной стене, а из второй точно так же — в третью, но уже через ее южную стену. Из третьей наружу вела вторая дверь, запиравшаяся довольно тяжелым окованным бронзой засовом. За нею был заваленный многолетним мусором тупик без окон, из которого можно было попасть в подвалы двух соседних домов.
Казалось бы, чем не место для хорошего притона бродяг и воров?
Их не было по одной маленькой, но весьма существенной причине: здесь частенько проходила стража, поскольку дома эти располагались в непосредственной близости от главных улиц. И завидев дым из подвала, она не преминула бы сюда заглянуть...
Шпон в последный раз шмыгнул носом и вдруг заметно повеселел.
-Слушай, Вильм! — воскликнул он. — Я... Я добуду тебе эти чертово лекарство. Думаю, у меня получится... Правда.
На Вильма это не произвело особенного впечатления. В Верделене и во всем остальном известном мире пообещать это значило пообещать звезду с неба.
-Хорошо. Добывай, - сказал он. — Я буду здесь. Моя дочь — тоже...
Посидев на песочном полу еще какое-то время, он тяжело поднялся и вышел.
Шпон, высунув кончик языка от усердия, чертил на песке соломинкой какие-то закорючки и палочки.
Возможно, это была карта.

8.
Житье в подвале, даже с железной гномьей печкой, Вильму не особенно понравилось. Впрочем, ему было почти все равно — если бы здесь не было так мрачно и неуютно.
-Сколько? Сколько она проживет еще? — спрашивал он себя одними губами, боясь накликать беду.
«Уже недолго», - отвечала ему Айяна, и вовсе не раскрывая рта. Она испытывала даже облегчение от того, что девочка скоро умрет, потому что не сомневалась, что та попадет «на небо», далекое от страданий земли.
В душе Вильма жила, однако, надежда, которой он сам толком не понимал... Он снова и снова вспоминал, как ему предстал странный образ — осколок льда с замерзшей в нем розой, с пузырьками воздуха на живых с виду листьях, с солнцем на заключенных во льду лепестках... Она была мертва и жива одновременно.
Его Лимара — тоже. И Вильм все надеялся, что это странное состояние еще может обернуться жизнью, что ее спасет неведомое нечто, лунный грош, рыбий голос или слезы эльфов...
Когда через какое-то время она заговорила, рядом не было никого.
-Lla kollav, - прошептала она. — Она кричит... Она плачет. Не надо. Нет...
Здесь не было солнца, чтобы осветить ее лицо, вызвав к жизни образ розы во льду. Она была просто измученной девчонкой, которая сама совершенно не понимала, что происходит.
Она едва видела свечу — в глазах стояла липкая муть, позволявшая разглядеть только пушистое, как котенок, пятно. Некое внутреннее чувсво подсказывало ей, что на сей раз то что она видит — реальность, а не сон и не тревожное видение.
...Женщина и маленький мальчик — оба смотрели на нее печально, словно бы зная что-то, что было неведомо всем остальным. Лимаре казалось, что это сон, потому что она могла понять язык, на котором они говорили, не смотря на то, что в жизни знала один лишь ралийский диалект, который был ее родным. Она немного понимала и ваксальский, но язык странного повторяющегося сна не был ни тем, ни другим. Она вообще никогда его не слышала раньше.
Они были призраками — но и реальностью тоже, хотя она не очень понимала, как это может быть.
Свеча — была только в реальном мире, от того Лимара и не могла разглядеть ее как следует. Почему-то она казалась совершенно холодной — возможно, оттого, что девочка страшно мерзла и все вокруг казалось ей холодным.
Она попыталась поднять руку, чтобы потрогать пламя и узнать, есть ли в нем хоть капля тепла, но смогла лишь чуть шевельнуть пальцами.
«Наверное, я состарилась, потеряла память и умираю», - подумала она отстраненно. Лимара хорошо помнила, как была девочкой и играла с матерью, как училась плести венки из одуванчиков, как играла с детьми в снежки зимой... Но мама умерла. Да.
И отец умер.
Ведь он уже умер? Она никак не могла этого вспомнить. Она хорошо помнила мать, неподвижную, в белом платье, всю осыпанную черными цветами, которые называются... называются...
Но она не могла вспомнить ничего о смерти отца. И не могла вспомнить ничего из своей взрослой жизни — ни детей, ни свадьбы, ни собственных похорон... Только странную очень красивую женщину с большими грустными глазами, которая говорила на непонятном языке, не размыкая губ.
-Lla kollav, - прошептала девочка, когда пушистое пятно пламени начало расти и заняло собой все. — Lla kollav, ata. Она кричит. Она плачет...

9.
Она кричала. Ора кричала, но никто здесь не мог ее слышать. Линнх тоже не мог ее слышать — они увели его куда-то недалеко, но он был еще мал и не мог слышать, а потому не мог и напугаться.
Она плохо понимала человеческий язык, и вовсе не могла понять их мыслей. Они хотели добиться от нее чего-то, но даже не пытались сказать, чего. Двое из троих иногда занимались ею, и одному это очнь нравилось, а третий был просто холоден и безразличен, словно камень.
Но это была его затея.
Ора не могла ненавидеть их, потому что совершенно не понимала, что им от нее нужно, и не могла бояться, потому что они очень напоминали ей крыс из человеческих подвалов — они могут укусить или погрызть еду, но поодиночке были такими ничтожными, а вместе — такими противными...
Этот, холодный и безразличный, был и сам себе противен, но почему-то не мог всего этого остановить... У него был очень странный взгляд.
-Sannu... Sollen'ouma, sannu?
Она сказала это тихо, но человек ничего не понял. Он даже не попытался прислушаться — его совершенно не интересовало то, что она ему скажет. Человек смотрел зло, и шрам через все лицо придавал его лицу жуткое выражение, которого она не понимала.
Она прикрыла глаза и вслушалась в шум, который издавала его gvante, но не смогла понять совершенно ничего. Его разум был полностью открыт: там не было ни страсти, ни человеческого чувства по имени жадность, но в остальном царила такая мешанина разных мыслей и минутных эмоций, что Ора вынуждена была отказаться от мысли понять его хотя бы так.
Ей было очень холодно.
Одежда была разорвана и местами испачкана кровью. Ободранные пальцы почти не сгибались и очень болели — два из них были сломаны в суставах. Еще было сломанное ребро, которое мешало толком дышать, и неисчислимое множество ссадин по всему телу.
Это ничего...
Но она никак не могла понять. Это мучило даже сильнее сломанных пальцев и сильнее холода.
Поймав его взгляд, она медленно, с трудом вспомнив эти несложные человеческие слова, спросила:
-Почему, человек? Почему?

10.
Вильм потихоньку сходил с ума.
Он держал ее за руку и смотрел на лепестки замороженной розы. Иногда ему казалось, что лед начинает таять, и тогда он пугался — вдруг она умрет, когда растает?
Он странствовал вместе с ней, держась за ее пальцы и тихо шепча какие-то слова...
Айяна сидела на песчаном полу, скрестив по западному обычаю ноги и прикрыв глаза. Она понимала Вильма: погибал его род, а он ничего не может сделать... Только смотреть.
Со времени переезда обстановка изменилась коренным образом. Так же, как и в их прежнем доме, стены были прикрыты коврами, избавлявшие глаза от неприятного зрелища неровных темных кирпичей. Пол был прикрыт, насколько возможно, всяким мусором — в основном тряпьем. Все равно, песок, казалось, попадал всюду: наверняка его было много и в постели Лимары, но Айяна не могла как следует прибраться без помощи Вильма — сама она вряд ли подняла бы что-нибудь тяжелее ведра с водой. А больное непослушное тело девочки весило много больше...
-А... Akkaе... - простонала Лима, не открывая глаз. - Sannu... Sollen'ouma, sannu?.. Больно... За что?..
Взгляд Вильма стал осмысленным. Он поднял руку и коснулся лба дочери — тот был горячим и влажным от пота, а ее губы напротив — сухими, потрескавшимися.
-Лимара, - хриплым от тревоги голосом позвал он.
-Akkae...
-Лима...
Она открыла глаза.
-Папа?
Странно, но ее голос, только что бывший достаточно звонким и глубоким, превратился в слабое сипение.
Он поднес к ее губам кружку с травяным настоем, взяв ее с печки. Почувствовав губами железный край, она отпила глоток и отвернула голову.
-Не хочу...
Лимара закрыла глаза, и Вильм подумал, что она уснула, но она прошептала еще несколько слов одними губами:
-Спой песню, папа... В последний раз...
Вильм неловко встал — видно, колени сильно затекли от долгого сидения на полу — и потянулся к вещам, сваленным в углу. Его рука небрежно вытащила оттуда лютню, а потом, покопавшись еще немного, он нашел и струны.
Он сел на пол скрестив ноги так же, как и Айяна за его спиной, и стал их натягивать, крутя колки и тихо бормоча себе что-то под нос.
У него на это ушло довольно много времени, да и получилось не особенно хорошо — ведь он не прикасался к инструменту уже очень давно, и пальцы утратили гибкость и сноровку, свойственные рукам музыканта.
Вильм закрыл глаза и тихо запел колыбельную, которую пела ему когда-то мать, а потом и жена его пела маленькой Лиме:

-Спи спокойно, мой малыш,
Свет луны коснулся крыш,
На окошке дремлет кот,
Ночь по улице идет...

Светит в сумраке свеча,
У стены остыл очаг...
Спи — наутро лунный грош
Под подушкой ты найдешь.

Лимара улыбнулась не открывая глаз.

11.
Шпон был бледен. Он даже чувствовал это, необязательно было и смотреться в зеркало. В последнее время он все время пребывал в слегка пьяном состоянии, поскольку был мало способен смотреть на мир трезвыми глазами.
Во-первых, он до одури боялся стражи. То, что он сделал, никак не могло кончиться хорошо — фактически, это могло кончиться только веревкой. Если повезет. А стража в последние дни была просто очень внимательна...
Синяк тоже испытывал определенное беспокойство, а вот Чесотке, как казалось, все было нипочем. Словно бы он не понимал, что от дыбы и раскаленных щипцов его отделяет лишь тонкая нить удачи. Он даже получал удовольствие от происходящего и сам подписался на грязную, по мнению остальных, работу.
Шпона, перерезавшего в своей жизни не один десяток глоток, от этого всего мутило так, что он предпочтитал не присутствовать при столь понравившейся Чесотке «работе». Его впервые за последние тридцать лет тошнило от вида крови.
Когда он вошел, Чесотка как раз завязывал пояс, а Синяк с безразличным видом хлебал из бутылки брагу, заедая ее кусочками сала.
-Вы ее хоть накормили? — спросил он тихо.
-А как же! Токо шшо, - глянув в сторону пленницы масляно поблескиваюшими глазками, ответил Чесотка. — Ишшо как.
Шпон с трудом подавил острое, как шило, желание загнать ему в глотку все оставшиеся зубы вместе с челюстью.
Его лицо так перекосило, что Чесотка попятился.
-Нишего с ней не полушается, - быстро забормотал он, отодвигаясь к стенке. — Штерва. Я ушш и так, и сяк...
Шпон присел на корточки рядом с пленницей и осторожно повернул ее лицо к свету. Кожа была грязной, скулы в синяках, но точеный профиль и огромные глаза были все теми же — она была так же красива, как была бы красива в шелках и жемчуге, но зрелище ее нынешнго облика вмиг заставило его горло пересохнуть.
Она смотрела на него твердо и не отводила взгляда.
Он поднял с земли валявшийся там кляп (песок, кровь...) и отшвырнул его за спину.
-Как тебя зовут? — спросил он.
-Ora.
-Откуда ты?
-Glössn Bannti.
-Далековато тебя занесло...
Да, совершенно непохоже, что она готова умолять о пощаде... Несмотря на все усилия этого ублюдка Чесотки.
-Все вон! — тихо сказал он.
-Да шшо стесняться-то... — начал было Чесотка, но Шпон повернулся к нему и прошипел:
-Если ты сегодня еще хоть слово скажешь, будешь плавать в канале.
Тот понял и заткнулся, и вслед за прихрамывающим Синяком исчез за дверью, направляясь в соседний проходной подвал.
Разрезав на пленнице путы, Шпон вытащил из угла одеяло и собственный запас продуктов, которые прятал от прожорливых компаньонов. Одеяло он накинул на плечи женщине, а сам устроился рядом, пытаясь зубами распустить завязки на мешке. Эльфийка смотрела на него.
Ее взгляд не был ни умоляющим, ни укоризненным, ни испуганным, ни любопытным. Она просто смотрела, даже без вызова, и Шпон не мог понять, что же она хочет сказать этим.
Развязав мешок, он положил перед ней хлеб, два сморщенных яблока и флягу с настоящим вином.
-Ешь.
Она не двинулась, так же молча глядя ему в лицо.
-Ч-черт... Ты же по-нашему... Как это... Пфад. Слышишь? Пфад...
-Я... понимать.
-Так чего ж тогда мне голову морочишь?!
-Зачем, человек. Я хотеть знать, зачем.
Ее голос был слабым, но достаточно уверенным и даже гордым. Неизвестно, кем она была на своем Ледяном Берегу, но, по понятиям вора, никак не служанкой. Впрочем, есть ли у эльфов слуги? Может, они там сплошь состоят из королей и наследников...
-Что зачем? Есть зачем? Чтобы ты с голоду не подохла, дура!
-Приводить меня сюда — зачем.
Он растерялся. Получалось, что и в самом деле — незачем...
-Почему ты не попыталась бежать?
Она наконец опустила глаза, точно от стыда.
-Ешь, как тебя там... Ора.
Она осторожно взяла яблоко и откусила от него. Эта чертова эльфийка ухитрялась даже есть красиво...
«Интересно, почему наши дети от них получаются такими уродами», - подумал Шпон. Один раз он видел полуэльфа и потом блевал почти час. Правда, сколько и чего он тогда выпил, вспоминалось с трудом, а тут еще и этот ублюдок... Неудивительно, что они предпочитают не появляться среди людей. Говорят, они все — оборотни. И глядя на такую мерзкую рожу, недолго и поверить... Сильно вытянутое лицо, ни дать ни взять — волчья морда, сам худой как щепка, а волосы белые. Это, вроде бы, должно быть красиво, когда волосы белые... Но не такие снежно-белые, как у того полуэльфа. Ко всему, говорят, что они все бесплодны, а женщины их так же безобразны как и мужчины и у них нет грудей.
Эльфийка неторопливо и изящно ела яблоко, а он смотрел на ее глаза и свалявшиеся волосы, на синяки на ее лице, на то, как тяжело она дышит, на кровь, запекшуюся на одежде и руках, на то, как она старается не двигать левой кистью.
«Она прекрасна.»
Ора взялась за фляжку и на секунду задумалась. Шпон протянул руку и отжал крышку, помогая ей.
Она отпила вина, даже не посмотрев в его сторону.
Его это слегка задело: вот еще, ее кормят, одеяло дали, разговаривают с ней вежливо и не спешат прямо щас на полу разложить, а она...
Что она?
Шпон сжал зубы и старательно припомнил, что он делает это не для себя. Подождав, пока она насытится, он взял у нее вино и вышел, втайне надеясь, что пленница сбежит.
Как он и ожидал, Синяк и Чесотка играли в кости в соседнем подвале. Чесотка хотел что-то сказать, но вовремя вспомнил о данном ему обещании и смолчал. На ноге у него отсутствовал правый сапог, лежавший за спиной у второго игрока, так же не наблюдалось уже кошелька и кожаного пояса. Чесотка как раз бросил кости и, увидев на них четыре и шесть, радостно замолотил пятками по полу.
-Давай шапог. Холодно шидеть-то.
Синяк швырнул в него сапогом.
-Давайте-ка обратно, - устало сказал Шпон.

12.
Он опасался появляться вблизи от дома мэтра Стертхайна. Вероятно потому, что знал — тот спросит о Вильме, а солгать было бы невозможно. Есть, однако, хотелось, а воровать было опасно. Шпону мерещилось, что любой увидевший его глаза человек немедленно заорет: «Вор! Вор!», а то и «Душегуб!», хотя сию секунду он не был способен ни на то, ни на это.
Посидев в «Пятке» и выпив дешевого отвратительно пойла, он пошел куда-то в сторону Северных ворот, толком не зная, что он собирается там найти. Городская стража имела странное и очень удобное обыкновение устраивать себе перерыв на ужин в одно и то же время, чем он сам неоднократно пользовался; и сейчас прогуляться вышел в этот самый «мертвый час», сам того не осознавая. Шпон шел по улице, натянув капюшон на нос, и насколько это было возможно, смотрел по сторонам.
...........(еще кусок трепа о ходе войны)
Надо сказать Вильму.

13.
Дверь открыла Айяна.
-Я... Вильма хочу видеть, - Шпон слегка поежился, взглянув на ее каменное лицо. — Мы... знакомы.
Она захлопнула дверь перед самым его носом и задвинула засов.
Вор уже хотел было постучать еще раз, на сей раз уже ногой, как дверь распахнулась снова. На сей раз это и в самом деле был купец. Лицо его было худым и серым, а глаза блестели.
Вильм посторонился.
-Что? — спросил он в спину Шпону. — Что там?
-Намечается перемирие...
-А-а...
Это было совершенно не то, что он хотел бы услышать.
-Бинен прислал послов в Ларисс... Они хотят снизить какие-то сборы... Кажется. Но это не касается Ваксалы. Те, похоже, настроены круто... Но... Биненские маги будут приезжать сюда.
-Долго, - покачал головой Вильм. — Слишком долго.
Шпон оглянулся.
На единственной в комнате кровати лежала девочка. Тонкие пальцы и запястья, как птичьи косточки... Бледная, белая кожа.
-Знаешь... Посмертные розы хранят во льду, потому что зимой нет свадеб... Только посмертные розы.
-Вильм! — вор тряхнул его за плечо. — Вильм Эйкхерс! Очнись, ты болен!
-Капли воды... Холод.
Шпон закусил губу от досады... и от души дал Вильму по уху. Айяна, наблюдавшая за этим из дальнего проема в стене, даже не дернулась.
-Ох... — взгляд купца прояснился. — Ты чего?
Вор молча уселся на кучу тряпья в углу, по-западному скрестив ноги. Как объяснишь человеку, что он сходит с ума? Все равно не поверит, да еще и обидится. С девчонкой все понятно, она одержима магией, и без магов с ее не спасти... Но ее отец...
-Давно ли ты спал? — спросил Шпон. — Ты спишь на ходу, по-моему.
Вильм уселся рядом, задумавшись.
-Не помню. Помню, что мне все время снится роза...
-Роза? Какая еще роза?
-Свадебная роза... Или погребальная роза. Не поймешь. Во льду хранят белые погребальные розы, а эта — красная... Я знаю, что эта роза — Лимара.
-Я ни разу в жизни не женился, - спокойным голосом сказал вор. — Да и погребают нашего брата обычно в канаве. Я толком не понимаю, в чем разница.
-Когда девушка выходит замуж, она дарит жениху красную розу. Если умирает... умирает незамужняя женщина... девушка... или девочка... ей в руки вкладывают белый цветок. Погребальную розу.
-Понятия не имел. У меня не было детей...
Он вдруг помрачнел и замолчал.
-Я... Видел недавно женщину. Она и... твоя дочь чем-то похожи. Хотя и не могут быть. Никак не могут...
-Лимара похожа на мать. Ее.. звали... Иллира.
-Ту женщину, о которой я говорю, зовут Ора, - вдруг сказал Шпон.
-Странное имя...
-Я пойду, - вор поднялся и направился к двери, но глаза опять помимо воли остановились на больной дочери Вильма.
Ее кожа была полупрозрачной и почти белой, и похоже, от девчонки и в самом деле остались одни кости. Надо бы поторопиться...
Чтобы не вызвать нечаянного любопытства, он вышел, как и вошел — через северную дверь, а не через заднюю, как ему было бы удобнее. С моря опять дул ветер, в лицо летела мелкая ледяная пыль, которая казалась туманом сквозь прищуренные веки.
Надо. Надо спешить.

14.
Ора даже не взглянула на него, но по ее позе он понял, что ее только что били. На щеке красовался свежий ожог — судя по всему, уже не единственный на ее теле.
«Чесотка, ублюдок...»
Что делать — он сам ему разрешил... Приказал.
Синяк сидел с отсутствующим лицом, всем своим видом показывая, что не желает иметь ничего общего с происходящим. В руке у него была оплетеная бутыль с дешевым вином, а в глазах некое сомнение.
-Что? — спросил Шпон коротко.
-Штерва. Нишего.
Он знал, что он должен сказать. Но губы никак не хотели раскрыться и выпустить эти слова. Первый раз в жизни.
...Шпону случалось убивать за медяк. Один раз он самолично замучил торговца, который не желал показать ухоронку, причем растянул тому удовольствие надолго. Ему случалось даже убивать женщин — правда, изнасиловать предварительно хоть одну он не решился. Мешала мысль, что в таком разрезе это ведь получается почти труп, а трупы были совершенно не в его вкусе.
Ударить женщину он тоже не испугался бы.
Но отчего-то не мог смотреть, как Чесотка мучает эльфийку, не мог совершенно, и каждый раз уходил. И сам бы не смог ее тронуть тоже... Если бы она вела себя так, как обычные женщины — кричала бы, плакала, пыталась убежать... Тогда — возможно.
Но когда твоя жертва смотрит на тебя не с жалостью к себе, не с ненавистью и даже не с презрением, а почти с равнодушием, не пытается притворяться или уговаривать, или убить тебя, когда ты отвернешься — и при этом совершенно здорова рассудком... насколько он мог судить о эльфах... Это было выше всякого нормального разумения.
Шпон взял бутыль из рук Синяка и пил, пока не зашумело в голове.
Он сел прямо на пол, мимо деревянного чурбака, и, стараясь не думать о том, что он делает, наконец вымолвил:
-Давайте щенка.

15.

Лимара металась на кровати и пыталась что-то прохрипеть, но голос ее совершенно не слушался. Вильм держал ее, Айяна обеспокоенно ходила взад-вперед по комнате. Должно быть, со стороны это выглядело совершенно глупым образом — старуха, ковыляющая по комнате туда-сюда и мужчина, с трудом удерживающий десятилетнюю девчонку... Но их это беспокоило меньше всего.
-Кажется, она просит чего-то не делать... — сказал купец, кусая губы. — Ничего не понимаю... Она... кажется... умирает?
Айяна ничего не ответила, со свойственной ей женской мудростью догадавшись, что слова только подольют масла в огонь: Вильм тоже стоял очень близко к грани безумия. И «да», и «нет» с равным успехом могли бы подвинуть его на шаг ближе к краю: он был в том состоянии, когда человек может удержаться только сам. Казалось иногда, что он тоже болен — он уходил куда-то в страну снов, где видел свою розу во льду... И Иллиру в свадебном наряде и с жемчужным кольцом на пальце.
Он разговаривал с ней, а иногда садился на пол и играл на лютне. И пел хриплым голосом о весне и чайках...
Айяну это не сказать чтоб пугало, но ей становилось так не по себе, словно бы она видела все это не на яву, а так, как иногда можно увидеть образы из пылинок в солнечном луче, если смотреть слишком долго.
Это заставляло задуматься о том, о чем смертному лучше бы не вспоминать вовсе, поскольку изменить что-то все равно не в его силах... Она думала, а есть ли что-то и в самом деле по ту сторону, а если есть, то будет ли оно таким, как мы его представляем. Иногда ей начинало казаться, что все это и есть лишь игра пылинок на тропе света — все, что движется в этом мире... И под нами движутся наши тени.
То не совсем обычные мысли для старухи Воронов: удел стариков — заботиться о том, чтобы передать занания и опыт юным, да еще о том, чтобы их память не исчезла вместе с их смертью...
...Лимара вдруг затихла. Вильм отпустил ее, удивившись, что руки затекли и пальцы едва слушаются его. По щеке стекала капля пота, но он едва чувствовал ее.
«Лима?»
Веки девочки чуть дрогнули, словно бы в ответ на его мысль. Она приоткрыла глаза и так — одними глазами — улыбнулась.
«Спой колыбельную, папа», - шевельнулись ее губы.
Вильм вздрогнул, но даже не поднял руки.
По его лицу текли слезы.

16.
Спокойно сидевший у стены Синяк вдруг швырнул бутыль о стену между дверью и головой Шпона.
Потом встал и сплюнул на пол.
-Чтоб вам от чумы подохнуть... — сквозь зубы процедил он. — Особенно тебе, Шпон. Ты все это затеял... Я честный вор, а не палач. Если судьба моя такая — воровать и резать, я буду воровать и резать, но я, накой ни есть, человек, а не... Даже и зверя-то такого нет. Но на лигу к вам ноги моей больше не будет...
Он подобрал у стены свое одеяло — оттуда вывалился осколок бутылочного стекла, звякнув о кирпич — подобрал сумку и вышел, пинком открыв дверь. По ногам дохнуло холодом, потом собранная из разнообразных досок, планок и кусков фанеры дверь хлопнула о косяк.
-Ишшо заложит, - подобрался Чесотка. — Ты б догнал его... Прикопаем, как того стражника...
От волнения он заговорил гораздо чище и звонче.
-Пусть идет, - мрачно сказал Шпон. — Заложит — значит заложит. Авось, не за чужие грехи на виселице проветрюсь... Пацана отнеси. Жив он?
Чесотка склонился над ребенком с неестественно вывернутой рукой, тот даже не шевельнулся. Потрогал шею.
-Подох...
Шпон с трудом встал и подошел. Его тошнило.
Линнх был очень похож на человеческого ребенка, только волосы у него были очень уж светлые — у людей таких не бывает. Рот был заткнут грязной тряпкой — у мальчишки был голос хоть уши затыкай, а на крик...
Кричал он громко. Не плакал. Только кричал.
...На крик мог прийти кто-нибудь. Даже Вильм.
Шпон с трудом заставил себя дотронуться до полупрозрачной белой кожи и спутанных грязных волос. Глаза были полузакрыты, и он почему-то сразу поверил, что Линнх мертв.
-Угробил ребенка, урод, - сказал он без выражения. Поднялся на ноги и увидел вместо скупо освещенных кирпичных стен серо-красный песок перед глазами. Очень ровный бесконечный пляж, из-под ног уходящий в небо...

17.
Когда он очнулся, то не сразу понял, как он оказался на песчаном полу, да еще в такой странной позе. Левая рука затекла так, что он не чувствовал ее совсем, только зверски болело ушибленное плечо.
Сбитый с толку Шпон ожидал, что на запястьях и щиколотках окажется минимум веревка, а то и кандалы.
Но он просто лежал на холодном песчаном полу в своем же подвале, на том самом месте, где и вырубился. Свеча погасла, и его окружала полная и абсолютная тьма. Здоровая рука потянулась к ножам — на месте.
А вот кошелька нет.
Голова пульсировала болью. Шпон с трудом приподнялся и чуть не взвыл от горячей вспышки в плече. Боль была неожиданно сильной, хотя на перелом было не похоже — ломать кости ему уже доводилось. Скорее всего, сильный ушиб... Но пальцев он не чувствовал.
Кроме всего, было зверски холодно.
Вор привалился к стене. Туман в голове постепенно рассеялся, и он смог восстановить в уме произошедшее.
Вырубился он скорее всего сам по себе — уж больно нехорошо ему было. Хотя, конечно, Чесотка мог и помочь ему с этим... Но нет. Слишком труслив. Трусость, однако, не помешала ему срезать кошелек и куда-то удрать. Дурак. Если задуматься, то куда ему бежать-то? И денег ведь там было — кот наплакал... Нет. Эльф наплакал. Уж с этих-то точно не дождешься...
Шпон поморщился, встал и на ощупь двинулся к двери. Запнулся по пути о мертвое тело Линнха.
...Пацана они привязывали в комнате через стену: веревкой даже не за шею — за пояс. И другим концом к потолочной балке. Ни убежать, ни развязаться он не мог. В углу ему ставили кружку с водой и оставляли хлеб, а у стены была пара одеял. Холод собачий все равно, но если эти фенн'сейде как-то жили на Ледяном Берегу, то здешний слабенький холод его вряд ли бы доконал...
Он и не доконал. Это сделали люди.
...Рука постепенно отходила. Пальцы шевелились с трудом, и казалось, что вся рука до плеча превратилась в живого ежа, у которого иголки растут не наружу, а внутрь.

18.
Вильм, увидев своего приятеля с почерневшим перекошенным лицом, не сразу узнал его. Тем более, что тот вошел не в наружнюю дверь, а появился изнутри, где была дверь от глухого дворика, забросанного мусором до крыш.
-Факел, - прохрипел Шпон. — Дай мне факел.
-Что?
-Огня!!!
Из тени выступила Айяна с бронзовым фонарем в руке. Стенки были из промасленной бумаги. Видимо, ей это все не показалось странным, а своим татуированным лицом она сама могла напугать черта.
Шпон привалился к стене, прикрыв глаза и держась за плечо.
-Что случилось? — Вильм слабо удивился.
-Там... Надо посмотреть одно...
Купец глазами показал Айяне на дочь. Та кивнула. Сам он взял фонарь и пошел за шатающимся Шпоном — и собственным нехорошим предчувствием. В глубине его заросшего паутиной отчаяния рассудка зашевелилось что-то, говорящее не просто о беде — о какой-то непоправимой беде.
Вор направился к задней двери, открыл ее и шагнул куда-то вправо. Потом взял у Вильма фонарь и пошел в темноту. Под ногами валялось что-то непонятное — темнота не позволяла разглядеть почти ничего, даже если освещать дорогу слабеньким фонарем. Если бы вокруг был снег, можно было бы разглядеть гораздо больше, но здесь его не было.
Шпон вел в узкий проход между какими-то распотрошенными ящиками, гнилыми досками и свисающими лохмотьями. Через короткое время Вильм налетел на его спину и увидел впереди дверь, а вор всунул ему в руки фонарь и прохрипел:
-Я не могу... Но я сделал все что мог. Вильм... Сын Мовра Эйкхерса.
Потом он прислонился спиной к стене и сполз по ней.
Вильм распахнул хлипкую дверь и шагнул внутрь.
...Он видел эльфов раньше. И сразу понял, что делал все это время Шпон и что он имел ввиду, говоря о надежде для его дочери. Но все это было так страшно, что почти превратившаяся в скелет едва живая Лима казалась еще не самым страшным, что может быть.
Тело ребенка, изуродованное, со сломанной рукой и — кажется — ожогами? Или это пятна сажи?..
В углу — женщина-эльф в окровавленной одежде, свернувшаяся и, видимо, тоже мертвая. На полу следы костра, на ящике — пятно от догоревшей свечи.
Он вышел на воздух и с трудом заставил себя вдохнуть. В лицо ударил ветер. Вильм нарочно не смотрел на Шпона. Не потому, что ему было бы противно или больно встретиться с ним взглядом. Он просто не мог повернуть голову в ту сторону — мышцы отказывались повиноваться.
-Иди, - сказал он. — Я... Подышу.
Поставил фонарь на землю, думая, что вор возьмет его, но тот не стал. Просто шагнул за круг света и пропал — а шагов не было слышно из-за ветра. Он неожиданно почувствовал себя больным и слабым, точно сам был болен ваксальской лихорадкой. Ладони вспотели так, что Вильм почувствовал, как пот стекает с них крупными каплями. Он понял, что до этого никогда не чувствовал себя по-настоящему виноватым, хотя сейчас-то он как раз не был ни в чем виновен. Его руки были чисты. Его душа...
...Резко потеплело. Под ногами земля покрылась слоем полужидкой грязи. Собственно, Вильм сидел прямо в луже, а капли с крыши падали ему за шиворот. Но ему казалось, что здесь очень уютно и удобно. По крайней мере, намного уютнее и удобнее, чем там, где ходят другие люди и шупают других людей своими пристальными взглядами, как грязными пальцами.
Как ни странно, сейчас он понял, насколько близко находиться к пропасти, которую люди обычно называют безумием. Об этом обычно говорят очень много слов. Но те, кто и в самом деле туда заглядывал, очень редко могут что-нибудь об этом рассказать — по крайней мере, это почти никогда не выглядит вразумительно.
Странно, но это совсем не было страшно. По крайней мере, для него. У сумасшедших есть то, чего часто нет у многих людей в здравом рассудке.
Сумасшедшие никогда не остаются одни.

19.
-Как она?
Человек в синем с серебром безумно дорогом одеянии тронул пальцами тонкую шею.
-Пульс есть. Что ж ты, Сахран, старая перечница, сразу вызов не послал?
-Я сразу и послал. Но этот сумасшедший Вильм, видишь ли, адепт Лорак... Кто ж знал, что он продаст дом и переедет в это подвал?
-Надо было сразу забрать у него девчонку.
Голос адепта был небрежно-презрительным, он явно хотел дать понять, что лекарь с любым дипломом против мага — ничто.
-И кто распустил эту дурацкую сплетню про ваксальскую лихорадку?
-Не я, - слегка поклонился Сахран.
Лорак вздохнул и перешагнул через труп старухи.
-Выносите девчонку.
Один из асасинов поднял легкое тело и исчез за дверью. Второй остался за спинами беседовавших.
-Алхимика поймали?
-Конечно. Собственно, из-за него мы чуть не опоздали. Эта крыса Стертхайн сказал папаше, что, мол, от болезни его дочери есть одно лекарство, и он продаст рецепт...
Лорак скривил губы.
-Удивительно, что этим шарлатанам еще кто-то верит... Хотя по местным меркам, этот трупоед достиг успехов. Я даже рассчитываю попользоваться некоторыми данными, которые нашел в его рабочих журналах. Если это правда, конечно. Даже не спрашиваю, за сколько он этот «рецепт» продал... Интересно только, что это было на сей раз.
Сахран издал короткий сухой смешок.
-Слезы эльфов, конечно. Кстати, уже после этого из дома Арсхойна пропала наложница-фен'сейде с ребенком. Где она — не знаю, но вряд ли жива. Думали, она сама сбежала. В городе почти и не искали...
-Как доставлю девчонку, я этим займусь. Эльфов вне привычной им местности достаточно легко найти... с помощью некоторых устройств. Вот только не знал папашка этот, что фен'сейде не могут плакать. Найди он дах'сейде или с╦ффена — у него были бы неплохие шансы. Но не фен'сейде.
-У них что, нет слезных желез? — удивился лекарь.
-Конечно, есть! Но плакать они не могут. Почему, не знаю. Где, кстати, этот Вильм?
-Понятия не имею.
-Ну и черт с ним.
Лорак поежился — видимо, не рассчитывал на такую погоду. Шелк не спасал от сквозняка.
-Как они живут в этих подвалах...
Сахран незаметно улыбнулся в бороду и спросил:
-Вот, давно хотел узнать это в точности у кого-нибудь из Ордена...
-Что?
-Правда ли, что слезы эльфа — универсальное лекарство? Здесь весьма далекие от науки места, и я прямо уже не знаю, что говорить клиентам, наслушавшимся подобных бабушкиных сказок...
-Бред больного мерина. Мы проверяли это, естественно. Обычная во всех отношениях жидкость. Никаких магических свойств. Никаких других лечебных свойств. Такая же панацея, как помет волка-альбиноса... Достать почти невозможно, а если все же получится — все равно ни к чему не приведет.
Лорак рассеяно оглянулся вокруг.
-Похоже, больше ничего интересного здесь нет... Холодно. Жду тебя сегодня вечером, Сахран.
Он кивнул и, поежившись, вышел к ожидающему экипажу.
Лекарь шагнул следом.
Последним из помещения выскользнул асасин. Перед тем, как выйти, он быстро нагнулся и коротким росчерком ножа начертил на лбу старухи какой-то значок.

20.
Вильм очнулся от того, что кто-то выплеснул на него ведро с водой. Спал он в последнее время плохо, зато просыпался мгновенно.
Над ним стоял Шпон, перемазанный так, что даже шрама на лице видно не было под слоем грязи. С руки свешивался плащ, с которого капала вода. Последнее, что помнил купец, было то, как он сидел на земле возле соседнего подвала, думая о чем-то очень неприятном.
Сейчас он обнаружил себя лежащим на полу у себя дома, на куче грязных тряпок, которые выглядели так, будто кто-то вытирал ими сапоги. Комната была освещена не фонарем и даже не свечами, а факелом, небрежно воткнутым в щель между косяком и стеной. Прямо перед ним стоял вор.
-Вставай! Черт... У нас мало времени!
В памяти что-то задергалось и со скрипом полезло наружу. Это было что-то настолько мерзкое, что показалось, что это дергаются и пытаются уползти его внутренности.
-Что...
Шпон сгреб его одной рукой и встряхнул, как щенка. Вторая описала короткий полукруг и ударила его по щеке. В голове зазвенело.
-Быстро!!! Оружие здесь есть?!
Вильм кивнул в сторону «внутренней» двери.
-Там...
Вор зло швырнул его обратно и скрылся за дверью, подхватив факел. Оттуда донеслись звуки пинками раскидываемых вещей и отчаянная ругань.
Вильм приподнялся и пополз к постели дочери. Перед глазами были какие-то пятна, но ничего реального он увидеть не мог. После только что бившего в глаза факела темнота казалась почти вещественной.
Он положил руку на ее тело и не почувствовал дыхания.
В первый момент он не ощутил совсем ничего. Потом Вильму показалось, что в нем поселилась молния. Он с трудом поднял руку и коснулся холодной как лед кожи на ее подбородке... и закрыл глаза.
Через секунду вернулся Шпон.
-Чего расселся? Бежим!
-Она ушла...
-Чего? Не думаю, что она может ходить. Вставай же, черт тебя дери!
-Я никуда не пойду.
Едва успев договорить, Вильм получил жестокого пинка в бок.
-Ты что, хочешь чтобы асасины тебя так и застали у постели какой-то старухи? Она тебе кто — жена?
Вильм открыл глаза.
-А... Тогда... Где Лима?
-Быстро, - зашипел на него Шпон. — Все потом.
Купец вскочил на ноги. Схватил плащ и заплечную сумку, бросил в нее хлеб и флягу с несколькими глотками вина. Огниво. Веревку.
-Брось! Шкура дороже...
Последним движением Вильм подхватил лютню и выскочил за дверь.
Шпон оглянулся и ткнул факелом в постель, на которой лежала мертвая старуха, потом бросил его в кучу тряпья в углу.

21.
Рассказывал он на бегу, короткими фразами.
-Она жива. Ее забрал маг в сине-серебряном. С ним был этот чертов лекарь — как его? — и пара асасинов Ордена. Старуху они убили. Я мог их видеть, но слова не разбирал... Уехали в экипаже и девчонку твою увезли. Живую.
Вильм стиснул зубы.
-Куда?
-Да откуда мне знать-то? Маг из Гвинфа. Или из Бинена, вряд ли ваксалец. Где его искать, понятия не имею. Надо спросить на воротах. Придется тебе. Но он не спешил. Возможно, они все еще в городе.
Шпон перевел дыхание.
-Я тебя спрячу. Сам вернусь туда.
-Зачем?
-Следить. Они знают про эльфийку. Вернутся искать. Тебя тоже будут искать — они сами, не стража. Но не меня. Маги... не верят страже. Стража не верит им. Нам это на руку. Морем не выберемся. Но они — тоже.
-Вот что, - сказал Вильм. - Я тут... Вобщем, жду тебя в «Пятке». Есть у меня... Одно небольшое дело.
-С ума сошел.
-Не твоя забота. Оружие дай.
Шпон снял с плеча арбалет и отстегнул кинжал.
-Сумасшедший, - сказал он и резко повернул обратно, сразу скрывшись в тени.
Вильм постоял, ощупывая оружие, пристроил короткий чехол с болтами у бедра и неспешным шагом продолжил путь. Он был вымазан в грязи по самую макушку и страшно замерз, но совершенно не обращал на это внимания.
На этой улице никаких фонарей не было, и освещалась она исключительно бледным светом, просачивающимся сквозь облака, и в ночное время граждане, сколько-нибудь дорожившие своими жизнями и кошельками, предпочитали держаться от этого района подальше.
На такое страшилище, как Вильм, сейчас вряд ли кто-то рискнул бы напасть. Вид у него был не очень богатый, а глаза злые, как у бешеного пса. Тенью скользить вдоль стен, как обычно делали местные грабители, он не умел, и поэтому не скрываясь шел посреди улицы.
Посреди — это немного громко сказано, поскольку здесь дома отстояли друг от друга не более чем на пять шагов — едва хватит развернуться лошади, если таковая вдруг оказалась бы здесь. Вообще, лошади в Ралане были относительной редкостью, несмотря на то, что раланская территория была почти на две трети степной. Почти все крупные города были расположены вдоль берега, и путешествовали и торговали больше по морю. Так что улицы зачастую были просто не рассчитаны на лошадей, кроме разве центральных.
Вильм слегка запутался и свернул чуть ближе к восточным городским воротам, чем рассчитывал, и вышел к дому алхимика с другой стороны. Он рассчитывал получить с вонючего зельевара небольшой должок. Это было, по его понятиям, не совсем честно — все-таки, Стертхайн хотел ему помочь... Хотя сейчас это представлялось несколько сомнительным.
Подойдя к двери, он собрался было громко постучать... Но заметил, что она открыта.

22.
Шпон был немного растерян, он совершенно не ожидал от купца таких странностей. Вообще, довольно непросто составить верное мнение о человеке, который временами застывает, глядя в одну точку, а временами начинает беседовать с кем-то, кого рядом нет. А то взвивается с места с горящими глазами и мчится непонятно куда «по делу».
Купец был сам на себя непохож, а учитывая то, что Вильм две последних недели явно не мылся, впечатление он производил крайне отталкивающее. Хотя, учитывая обстоятельства, его можно было простить.
Шпон сам не был ангелом, отчасти в силу рода занятий, отчасти из-за того, что сам видел не так много хорошего в жизни. Как это бывает в других местах, он не знал, но жизнь в Верделене приучила его оглядываться.
И сейчас он был вынужден оглядываться очень осторожно, в силу обстоятельств и собственной глупости.
Вор довольно долго кружил по кварталу, проверяя, нет ли за ним «хвоста». Ему упорно казалось, что за ним следят, хотя он совершенно никого не видел. Эльфийка могла остаться в живых, и он предпочел бы собственноручно ее добить, если она не сможет уйти, чем думать, что она будет умирать на грязном полу, не в состоянии ни идти, ни позвать на помощь.
Шпон ее совершенно не понимал. Ора ни разу не пыталась бежать или драться, хотя он не сомневался, что хотя бы врезать по физиономии этому ублюдку Чесотке она могла. Вор не знал, как сможет смотреть на нее или что-то говорить, или предлагать свою помощь после того, что сделал с ней и ее ребенком. Сейчас он дал бы отрезать себе правую руку только за то, чтобы все это оказалось сном.
Он выглянул из-за угла, осторожно, так чтобы его голову невозможно было бы заметить на фоне какого-нибудь окна или светящейся щели. Пожар уже погасили, но несколько бродяг все еще стояли на теплом пепелище, ругаясь и подпрыгивая, когда кто-нибудь наступал на непогашенный уголь. В яме подвала дотлевали балки.
Удивительно, но огонь почти не тронул смежных зданий. Казалось, что его не тушили как обычно — водой и песком — а словно бы какой-то великан поднял ногу в гигантском башмаке и раздавил горящее здание в пыль. Можно сказать, этому дому сильно не повезло — как раз он большей частью состоял из дерева, как и его северный сосед; вероятно, их строили еще при ваксальцах лет так семьдесят назад — в Ваксале не ленились привозить сюда дерево, сплавляя его по Горячей до устья. В Лариссе почти все дома были деревянными, но там попросту не было хорошей глины, а до камня пришлось бы ехать самое близкое в Гвинф.
Деревянными оказались лишь три квартала, а до нынешних дней дожили всего несколько домов. Один из них сейчас мерцал углями в двух десятках шагов от него.
Свалка небольшого внутреннего дворика оказалась теперь открытой для любопытных, и Шпон вполне мог бы рискнуть пройти по поваленному забору к туда, где уже ковырялись бродяги, вытаскивая из слежавшегося мусора ставшее доступным дерево. Из-под гнилой древесины торчали какие-то кости (Шпон никак не мог понять, какому странному зверю они могли принадлежать и за какой такой надобностью их сюда привезли) и что-то вовсе непонятное. Вообще, если бы он забрел сюда случайно, то мог бы и вовсе не узнать этого места — так все изменилось.
Он уже собирался выйти и проникнуть мимо этой кучи в незаметную дверь, как вдруг из-за угла в примерно двадцати пяти шагах от него вышел какой-то человек, а за ним двое городских стражников. В темноте было трудно что-то разглядеть, но то, что с этим странным человеком лучше не связываться, Шпон понял сразу. Он двигался мягко, как лесной кот, хотя вроде бы и не крался — просто шел. Стражники вели себя как-то неуверенно, словно боялись его.
Вор слегка удивился, а разглядев наконец приблизившегося человека, очень медленно встал на одно колено и пригнулся.
Это был один из асасинов, сопровождавших приезжего мага, и Шпон очень хотел бы знать, где сейчас находится второй... И сколько их вообще. В его личном списке существ, с которыми лучше не связываться, магические асасины стояли сразу после драконов.
Человек что-то коротко скомандовал, и попятившиеся было бродяги бросили свою добычу и принялись разгребать завал. О том, чтобы залезть в подвал, нечего было и думать. Можно было попробовать зайти с другой стороны и как-нибудь поднять засов или выбить дверь, но Шпон очень сильно подозревал, что добром это не кончится.
Понаблюдав еще пару минут, он незаметно отступил в тень.

23.
Вора все не было. Вильм сидел, надвинув капюшон на самые глаза, и для виду подносил ко рту кружку с мерзким пойлом, которое здесь подавали. Сам он совершенно не представлял, что делать дальше.