Tabula rasa

«-...Дети — они еще не согрешили.
-А взрослые типа согрешили?
-Да!
-Ну так фигли ты волнуешься? Дети — это будущие взрослые. Выросли бы и нагрешили до хрена. Считай, что взрослые сегодня получат люлей по заслугам, а дети авансом. »

Леонид Каганов, «До расвета»


-Что ты делаешь? — спросил Марк, с подозрением глядя, как она бормочет что-то, прикрыв глаза.
-Молитву читаю, - ответила Лизка.
-А нафиг?
-Чтобы Бог послал нам хлеба и... пищи духовной и всяких благ, вот.
-И че, молиться что ли надо для этого? И так столько всего — бери да жри. Сникерс тебе? Жри сникерс. Вишневый компот — плиззз, только открыть его трудно. На хрен молиться, взял да и съел.
-Тода за маму и папу...
-Они уж и так теперь на небе, чего молиться-то.
Лизка шмыгнула носом и задумалась.
-Ну тогда за нас, чтобы у нас жизнь была хорошая.
-И что по-твоему, похорошеет от этого? Народу раньше было сколько — семь милиардов, мне отчим говорил. Все молились. И что, лучше нам теперь от этого? Глянь вокруг, дура.
Лизка послушно глянула.
Смотреть, вообще говоря, было особо не на что. Это был маленький городок у моря, все еще красивый, но очень пыльный и замусоренный. Недалеко от них было двухэтажное здание санатория, когда-то белое, а сейчас все в пятнах от огня и с грудами мусора вокруг. Среди этого мусора было много полуобглоданных трупов, только отсюда их не было видно. В воротах, прямо посреди дороги, стояла лохматая собака, помахивая хвостом.
Девочка опасливо покосилась на нее.
-Бежим отсюда, а то еще бросится.
-Не бросится. А если побежишь — тогда вот точно бросится. А я хочу на закат посмотреть. Говорят, на закате иногда зеленый луч видно на горизонте, если в море солнце садится. Я в книжке читал.
-Враки все. Мы здесь каждый год отдыхаем, никакого луча тут нет.
Она вдруг села и заплакала.
-Ты чего? Лизка, ну чего ты?
Мальчишка сел рядом и неловко попытался обнять ее. Девочка дернула плечом и отвернулась. Марк отодвинулся и неожиданно для себя заплакал сам. Он еще не вполне осознавал, что такое смерть, но то, что маму он больше никогда не увидит, знал совершенно точно.
Внизу успокаивающе шумело море...

-Марк, а почему все умерли? Мои мама с папой так испугались... А я ничего так и не поняла. Сначала все по телевизору показывали, а потом дороги перекрыли. И сказали, что домой ехать нельзя, и вообще ехать нельзя. Они сказали, что это страшная и опасная болезнь.
-Вирус, - кивнул Марк, гордясь своей осведомленностью. — Как-то связанный с половыми гормонами... Но точно никто не знает. У меня отчим был врач, он когда услышал, ругался страшно и говорил, что это выдумка и фантастика. А мама плакала и говорила, что надо бежать в лес, пока мы не умерли. Но он сказал, что нельзя поддаваться панике и верить во всякие... институнации... Тьфу ты, инсинуации.
-Говорили, в живых останутся только дети. Безгрешные.
-Так вон чего ты молилась! А ты, что ли, безгрешная?
-Да!
-А что ли ты никогда не врала?
-Сам дурак! Ты за мной вчера подглядывал, когда я то платье примеряла! Я все видела!
Мальчик покраснел.
-А я и не говорю, что я безгрешный. Это все религиозный опиум для народа. Вот видишь, мы с тобой не безгрешные, а живы.
-Ну, может, просто не очень грешные... Потому что еще не успели...
-Так надо было тогда одних младенцев и оставить! Уж они-то точно безгрешные.
-Ну да, - Лизка скорчила рожицу, - только писаются и орут, хоть уши затыкай. А это тоже, наверное, грех. Папа говорит, что писать в подъезде — грех, и шуметь по ночам — тоже грех, потому что людям спать мешает.
-Так они ж маленькие совсем, они не могут иначе...
-Ну так и нельзя совсем без греха-то. Если б Адам с Евой не съели того яблока, так и младенцы не орали бы и не писались. Ой, что-то мне яблоко хочется...
-А младенцы эти все равно уже передохли все.
-Это почему еще? — нахмурилась Лизка.
-Потому что их надо из груди кормить. А мамы-то все умерли...
-Еще из бутылочки кормить можно. Я видела.
-Вот дура-то! А из бутылочки их кто кормит? Кошка?
-Папа кормит! Меня кормил, когда я маленькая была, у нас дома фотография такая есть. Вот!
-Папы тоже умерли... Эй, ну хватит уже!
Но Лизка уже плакала, закусив губу и вытирая щеки ладошками, отчего на коже оставались грязные полосы и пятна.
-Ну чего ты опять ревешь? Плакса-вакса!
-Мне папу... жааалко!
-Так помолись. Может, легче тебе будет. Боженька-то небось поможет. Всех убил, а тебе поможет.
-Дурак! Он тебя щас молнией с неба убьет!
-Грозы-то нет. И облачка даже ни одного нет.
-А все равно убьет. Он же всемогущий. Но добрый.
-Хрен там добрый. Раз он такой добрый, что ж он всех убил-то?.. Ой, ну не реви только! Я же вот не реву!
-А ты потому что злой! А мне их жаалко...
Марк спрятал руки в карманы и по-взрослому плюнул себе под ноги.
-Пойдем поищем квартиру, а то мне холодно. Ты-то ревешь, тебе не холодно, а я уже замерз. И солнце уже зашло, стемнеет скоро...

Они прихватили из ближайшего магазинчика пепси-колы и чипсов и направились к жилым домам. Темнело быстро, а на улице от батареечного фонарика толку было немного.
Около чернеющего в сумерках зева подъезда Лизка остановилась и сказала:
-Мне страшно... Вдруг там... кто-нибудь...
-Ну кто там, кто?
-Ну... Кто-нибудь.
-Да нет там никого, одни мертвяки.
-И тебе не страшно, в темноте-то?
-А ты снова зареви, и тебе страшно не будет. Ну, давай: «Мама умерлааа! Папа ууумер!»
Вместо того чтобы зареветь, Лизка разозлилась и изо всей силы стукнула его кулаком по плечу.
-Дурак!
Марк отпрыгнул. Потом повернулся и дернул Лизку за волосы.
-Сама идиотка! И драться не умеешь. Все девчонки не умеют. Р╦ва-кар╦ва!
Лизка погналась за ним, но мальчик быстро впрыгнул в темный подъезд. Она вбежала следом, но споткнулась о порог внутренней двери.
-Ай! Марк! Где ты? Ма-а-арк!
Чья-то холодная рука схватила ее за запястье.
-И-и-и-и-а!
-Да не визжи ты так, уши закладывает.
Марк зажег фонарик и стал светить по сторонам. По дверям концентрическими кругами заметалось световое пятно. Они поднимались, пробуя двери.
-Свети лучше под ноги, ничего не видно... Вдруг здесь мусор... Или крысы...
Мальчик послушно перевел луч вниз. Они поднялись до третьего этажа, и первая дверь направо оказалась открытой.
-Пойдем?
-А ты посмотри, нет ли там мертвяков...
-Ага. А ты пока постоишь в темноте на лестнице, да?
-Ой! Нет!
Они вошли. Квартира носила явные следы присутствия мародеров — даже собираясь в большой спешке, жильцы не срывают со столов скатерти и не ломают мебель. Посреди первой комнаты был опрокинут шкаф с книгами.
-Хорошее место, - сказал Марк. — Этих книг надолго хватит греться. И окна не выбиты. Здесь даже зимовать можно! А то я раньше ночевал с мальчишками в подвале, но мне не понравилось. Там сыро и воняет... О-о! Те, кто был здесь раньше, были дураки. Я ни за что бы не оставил такое хорошее одеяло. Но здесь огня не разведешь, пойдем на кухню.
-Только холодильник не открывай, - попросила Лизка. — А то запах до утра не выветрится... А что случилось с теми мальчишками? Вовкой... и вторым?
-Вовка умер... Он болел чем-то, надо было каждый день специальные уколы делать. Он сам еще не умел, маленький был... А Ахмед с ума сошел. Все время плакал и говорил что-то не по русски, и головой в пол бился. Он убежал куда-то утром и не вернулся... И я один остался. А ты?
-Мы в церкви были, долго. У нас... Все взрослые умерли, а дети разбрелись кто куда. Двоих собаки порвали, а я на дерево залезла. Собаки не умеют по деревьям лазить. Я потом зашла обратно, хотела... с мамой... попрощаться... И с папой. А там пахнет и крысы... И собаки тоже...
Она опять заплакала.
Марк отыскал железный противень — он уже успел убедиться, что они есть на каждой кухне. Поставив его на пол, он пошел в комнату и вернулся с охапкой книг.
-Там стулья есть, но их рубить надо, руками не сломаешь. А полки книжные дрянь, из стружек прессованных. Забыл, как называется... Они плохо горят. А вот еще, смотри, что я нашел!
Он гордо показал Лизке большую декоративную свечку в виде новогодней елки.
-Какая красивая... Давай не будем ее жечь!
-С ума сошла. А что с ней делать? Она красивая, конечно, но лучше сидеть при свете, чем с невидимой елкой.
-У нас есть фонарь.
-Батарейки надо экономить. Их ведь больше не делают. Вытаскаем все из магазина, будем в темноте сидеть?
Он вытащил спичечную коробку и привычно чиркнул спичкой.
-Спички детям не игрушка!
-Молчи, женщина.
Елка загорелась, и Марк щелкнул кнопкой фонаря. Стало темнее. Он стал рвать книги, мять в кулаке листы и бросать их на противень.
-Так нельзя поджигать. Пол пластиковый, вонять будет.
-Верно...
Мальчик достал из посудного шкафа три блюдца и, перевернув их вверх дном, поставил на них противень. Бумага охотно загорелась, но горела быстро, приходилось все время подбрасывать в огонь новые листы.
-Что это за книга?
-«Физика. Справочные материалы», - прочитал Марк. — Какой-то учебник. Какая разница?
-Ну, может, там написано... Я слышала, что мы тоже все умрем, когда вырастем. Мы же тоже станем взрослые, верно? А если эта новая болезнь поражает взрослых, то мы от нее умрем. Или когда согрешим, умрем.
Мальчик вырвал сразу несколько страниц из середины и бросил их в огонь, смяв; сверху полетела картонная обложка. Следующая книга, которую он взял, носила название «Мертвые души». Горела она тоже замечательно.
-Лизка, притащи одежды. А то спать холодно.
-Тебе холодно — ты и притащи. А я буду жечь.
-Ты младше меня и должна слушаться. Кроме того, ты — женщина.
-И чего?
-А то, что ты слушаться должна!
-А если я не буду? Как ты меня заставишь?
Лизка высунула язык.
-Я... Я тебя трахну!
-Че-го?
-Ты просто еще маленькая и взрослые тебе не сказали. А ты сама, что ли, по телеку не видела? Это называется «порнуха», про то, как трахают.
-В нашей семье эту гадость не смотрели. И не делали.
-Ага, конечно! А ты тогда откуда взялась? Мужчины трахают женщин, а те потом рожают детей. Ты еще совсем малявка и ничего не понимаешь.
-И они... все... для этого трахают?
-Ну... Нет, не для этого. Трахают, чтобы женщины слушались. Я в кино видел: там бандит с пистолетом требовал от тетки дать деньги, а она не хотела. Тогда он сказал, что трахнет ее и ее дочь. Она испугалась и дала деньги.
-И он не стал... трахать?
-А чего ему напрягаться-то? Она же дала деньги.
-А если два мужчины женщину... трахнут? Обоих, что ли, слушаться надо? Даже если они ей разное говорят?
-Ну... Не знаю, — признался он. — Я еще никого не трахал.
-Потому и жив остался. Это ведь, наверное, грех.
Марк зажег фонарик, встал и буркнул:
-Я пойду принесу на чем спать. А ты жги, а то погаснет.
Скоро он вернулся, с трудом удерживая в руках груду тряпья, часть которого волочилась по полу. В дверях он с облегчением выпустил все это из рук и стал делать себе постель помягче.
-Дверь закрой, а то все тепло выпустим, - попросила Лизка.
Когда бумага погасла, Марк задул свечу и они уснули.

Утро выдалось холодное и туманное.
Марк хрустел чипсами, Лизка строила пирамиду из чашек.
-Холодно. Выходить будем?
-Когда еда кончится... Чего ради выходить? А потом еще дождь будет.
-Тогда не пей столько газировки, а то потом пить будет нечего.
Марк, вдохновленный идеей, потянулся к холодильнику.
-Что там?
-Щас... Пиво в банках... Гадость, лучше бы лимонад... Сыр с плесенью... Консервы какие-то.
-А есть их можно?
-Нет. Это консервированная блевотина... Ай! Я пошутил. Тушенка это. Надо открыть и понюхать. Если испортилась — будет пахнуть, верно? Давай ты первая ешь, а если не отравишься — тогда потом я...
-А я пока не хочу. Я в туалет хочу.
-Ну иди в подъезд. Или на балкон.
Лизка выскочила за дверь. Когда она вернулась, у нее в руках была тетрадка, а на плечах — «взрослая» джинсовая куртка.
-Смотри какие котята! Я на столе нашла. Красиво, правда? Когда я в школе училась, у меня почти такая же была, только с рыжим котенком...
Она прижала к себе тетрадку и довольно зажмурилась.
-Дай посмотреть.
-Это я нашла!
-Я же не отбираю. Посмотреть просто. Ну дай!
После минутной борьбы в лизкиных руках осталась красивая обложка, а в руках мальчика — исписанные листы.
-Ну вот, все испортил!
-Дура, она все равно начатая. И вообще, ты малявка, так что молчи.
-Зато у меня котенок остался!
-Зато у меня тетрадь! Тетрадь важнее, чем обложка!
-Фу, да это просто домашка чья-нибудь.
-Ты не понимаешь еще. Ты маленькая.
Лизка надулась, вытащила из кучи книжек глянцевый журнал и начала его листать. Марк тоже решил обидеться: он устроился возле холодной батареи, подложив под спину подушку и завернувшись в одеяло; и стал разглядывать добычу. Тетрадные листы были аккуратно исписаны печатными буквами.

«Я начал писать это, чтобы не сойти с ума. Я понимаю, что когда все умрут, читать этот дневник станет некому, и все же остается совсем крошечный шанс, что на мои записи когда-нибудь падет взгляд человека, умеющего читать.
Я пишу карандашом на обычной бумаге, потому что когда отключится электроэнергия, станет невозможно прочесть файлы, и все компьютеры станут бесполезным хламом. Карандаш долговечнее чернил...
Сейчас июль. Эпидемия началась два месяца назад в Китае, и поначалу никто не обращал на нее особого внимания: в мое время такие страшилки были слишком распространены, чтобы их боялись всерьез.
Когда-то давно, в Средние Века, люди миллионами умирали от чумы и оспы, а когда эти болезни оказались уничтожены, жуткие эпидемии стали достоянием историков и фантастов. Был грипп, была корь, СПИД, в конце концов, но они не угрожали цивилизации. Войны сделались куда более близкой и ужасной бедой.
Будучи подростком, я обожал читать подобные ужасы. «Армагеддон» Стивена Кинга был моей любимой книгой. Еще в детстве я прочел «Алую чуму» Джека Лондона, подростком одолел «Чуму» Камю; мне нравилась идея Армагеддона. Кто знал, что я увижу его своими глазами?
Я, один из последних авторов человечества, уверенно заявляю: людей погубил транспорт. Пешком чума далеко не уйдет, даже верхом на лошади ей не погубить весь мир. Но оседлав машины и самолеты, она стала всемогущей. Всепроникающей.

Новый вирус живо окрестили «Стирателем».
Довольно скоро выяснилось, что не болеют дети; но уж лучше бы болели — тогда взрослые были бы осторожнее. Дети были переносчиками заразы...
Кто из нас способен был убивать детей, как крыс?
Увидев на дороге одинокого плачущего ребенка, человек остановит машину и подберет его. И через четыре дня умрет сам. А ребенок, плача, пойдет дальше... У кого повернется язык поставить выживание впереди милосердия?

Когда я узнал о первом случае заболевания «Стирателем» у нас в городе — это было дней десять назад — я уволился с работы, закупил воды и консервов, отключил телефон и забаррикадировал дверь.
Единственной моей связью с миром является теперь телевизор.
Обстановка в городе за неделю сильно изменилась. Люди попрятались подобно тараканам. Напротив моего окна второй день лежит труп — его никто не убирает. А я — я все-таки хочу выжить... Очень хочу. Больше всего на свете.

Никто не говорит об этом, но я думаю, «Стиратель» был создан людьми. Теперь это неважно, он вышел из-под контроля и убивает всех — в том числе собственных создателей. Теперь неважно, кто именно додумался до такого эксперимента. Я думаю, это была Америка, если учесть их политику последних десятилетий...
Теперь все равно. В США погибло сто двадцать миллионов человек, в России — шестьдесят. Китай превратился в пустыню... Впрочем, последнее не помешало им нанести ядерный удар по Америке. Те ответили, но китайцам было уже все равно. Нажимая на кнопку, тамошние военные уже умирали. Я на их месте тоже бы нажал.
Я не жалею оставшихся детей, они не могут представлять нацию. Они, возможно, невинны... Но они еще не могут сохранять знания. Если они и не погибнут от «Стирателя», когда вырастут, то станут дикарями, и мир скатится к варварству.
Но скорее всего, они тоже умрут — от «Стирателя» не может быть иммунитета... Я не медик и не микробиолог, но из сбивчивых телеобъяснений мне ясно, что никто толком ничего не знает. Даже эти лабораторные умники, породившие эту гадость. Впрочем, очень вероятно, что их уже нет.
Умирают все взрослые и подростки, старики тоже. Все. В живых остаются дети до двенадцати лет...

Сегодня отключилось электричество. Я запасся свечами и батарейками, поэтому особых неудобств не испытываю. Консервы приходится есть холодными. Не знаю, что буду делать, если доживу до зимы... Придется уходить на юг.»

-Марк...
-Отстань.
-Ну не обижайся, Марк...
Он молчал.
-Давай покушаем. Я даже селедку буду есть из консервов. Ее греть не надо. А ты посмотришь, и если я не отравлюсь, сам будешь есть.
Марк не ответил. Лизка еще подождала и опять захныкала:
-Марк, ну открой банку. Я сама не могу...
-Сама и открой, большая уже.
-Боишься, что я одна все съем? Жадина-говядина. Моя тетя говорила, что все евреи жадные.
-Я не еврей.
-Тогда почему тебя зовут Марк?
-Марк — не еврейское имя!
-А тогда какое?
-Римское!
-А ты, что ли, римлянин?
-Нет. Но мой отец был эстонец. Они тоже не евреи.
-А твой папа... Умер, да?
-Нет. Он сказал, что маму больше не любит и ушел к другой женщине. Ну, сейчас все равно уже умер. Так ему и надо.
Лизка ошеломленно уставилась на него, но потом опять принялась хныкать:
-Есть хочу!
Марк взял со стола открывашку и стал искать, чем бы по ней стукнуть, чтобы пробить жесть. Не найдя ничего более подходящего, он взял книжку потяжелее. После третьего удара жесть поддалась.
Внутри оказалась горбуша. Внимательно понюхав рыбу, Марк кивнул и воткнул вику в один из кусочков. Лизка следила за ним с некоторым подозрением.
-А ты не боишься, что она ядовитая?
-Ну и фиг. Все равно помрем, когда вырастем. Жри давай.
-Может, не помрем. Если грешить не будем, - возразила Лизка, ухватив пальцами кусок рыбьей спинки.
-А ты меня не доставай. Это грех.
-Вовсе не грех.
-Грех. Ты мне тетрадку не хотела дать посмотреть, а жадность — грех.
-Отнимать — тоже грех! Еще больше!
-Ты первая пожадничала!
-А это я нашла, что хочу, то и делаю! Я тебе, что ли, все просто так отдавать должна, чтобы ты не думал, что я жадная?
Марк надулся и опять уселся в угол.

«Уже второй день я слышу стрельбу и взрывы.
Не знаю, что там происходит, но вряд ли это детишки играют. Город доживает последние дни... Судя по всему ни войск, ни милиции уже не существует. Я слышал, что у двадцати процентов больных «Стирателем» на поздних стадиях появляется неконтролируемая агрессия.
Удивительно — как только я впервые услышал про эпидемию, то сразу понял — это конец.


У меня есть батарейки и я слушаю радио. Местное радио, понятно, не работает давно. Вообще осталось только две станции, которые я смог поймать — одна в России и одна, кажется, в Ирландии.