Из дневника «демона». 1.

...И я иногда застывал так, не понимая, что и зачем это делается вокруг, куда все торопятся и что делают, какая-то невнятная суета в их душах, телах и разговорах, какие такие непонятные цели поручены им, сирым и убогим, когда я, наказанный свыше этим непонятным даром, смотрю вниз из своего окна и не знаю, что делать дальше?
Я хотел быть человеком — но вы не принимали меня в люди, вы не желали дать мне ваших странных целей и чувств, а может, я и сам не мог принять их. Я хотел быть другом, но вы упорно забывали про меня, ожидающего у ваших дверей, когда вы соизволите ответить на стук... И что мне осталось тогда? Я поднялся над вами и стал вам судьей.
Чуждые души, лишние души; вы создаете их сами, как создали меня, и не боитесь, а надо бы! Ох как надо бы бояться нас, подвальных крыс, которые выйдут в одну прекрасную ночь наружу и принесут вам чуму на голых скользких хвостах, и голод на ядовитых зубах...
Вы не взяли меня в овцы, вы не увидели меня волком, и я решил стать пастырем и отделить тучных тонкорунных овец от худых и паршивых, дабы не заразили они первых; ибо так должен поступать пастырь мудрый...
Иначе зачем же мне этот дар, незаметно отделять гнилое от здорового, живое от мертвого... Душа полагается каждому, но есть ли она у каждого? Всякий должен знать меру, но всякий ли знает ее? Не знаю, кто хорош, кто плох, но знаю, кто жив, а кто мертв, и что мертвому надлежит быть в земле, а не ходить по ней...

Где потеряла ты душу, Елена Ч, двадцати двух лет, старательно прячущая пустые глазницы за густой тушью и безжизненный изгиб губ — за толстым слоем пурпурной помады? Ведь не было у тебя в жизни беды, а если считать обиды — так и вовсе жить незачем... Так может, и незачем?
А где ты оставил свою, Алексей М., неужто продал за пару сигарет приятелям или вовсе посеял среди грязных улиц по пьяни? Голод ли заставляет тебя воровать, или, может, безысходность?
Так не ищите выхода, не ищите, я найду его за вас. Вам и решать не надо — все равно не будете, махнете рукой, как обычно — мол, кто-нибудь за нас подумает, не мы первые, не мы последние...

Из дневника «демона». 2.

Я вижу ее иногда; она живет на соседней улице, она играет в метро на гитаре свои странные песни. Почему не «Сплин», не Агутина? За них кидали бы больше, но она играет не их...
Я прохожу мимо, надев личину какого-нибудь невзрачного студентика, чтобы она не видела моего лица, и каждый раз заглядываю ей в глаза, и каждый раз прохожу мимо, точно ошарашенный этим взглядом. Глаза живые, пронзительно-живые, так что кажется — ей больно... И каждый раз разные.
Кто-то подумает — я влюбился, но нет, это не так, я просто так редко вижу жизнь в этом мертвом мире, что каждый раз это оглушает меня: эта жизнь, эта страсть, эта юная мудрость, эта боль и этот восторг... Искорки света поддерживают многие души, но эта пылает, как факел среди свечей, и я жалею, что должно быть, она сгорит рано... Или станет великой звездой. Только не так, как это понимают люди... Ни деньги, ни слава, ни поклонники не стоят этого света, он может остаться лишь в вечности.
Счастливая, она не понимает своего одиночества, я слышу это в ее незатейливых мыслях — она полагает, что все они с ней, а они оставят ее, как только это будет выгодно. Друзья, парень с другого конца города, люди, которые изредка останавливаются послушать ее в метро, брат, одноклассники, одногруппники... Все.
И я.

Я знаю, что никогда не подойду к ней ни с цветами, ни с гитарой, ни с червонцем в метро — никогда. Это грустно, зато очень правильно — у нас разные пути, мы не должны встретиться. Нас всего двое здесь, и именно поэтому — не должны...

Из дневника «демона». 3.

Странно, я думал — этот дар есть дар свыше... Или проклятие бездны. В душе я допускал и то и другое, пока наконец не задумался...