Грошик

Канава была забита опавшими листьями; ветер шуршал поверху, забираясь в дырки старой грязной шляпы, крался мурашками по телу под плащом и лохмотьями. Грошик дрожал и ежился, стараясь забиться поглубже в листья. Он мог различить их пальцами : тот — кленовый, этот дубовый, а этот, видно, принесло со старых тополей с окраины...
Он считал, что в чем-то ему даже повезло — долгое время не было дождя, и листья были сухими, а не то пришлось бы ночевать в раскисшей каше из принесенных водой огрызков, помоев с улиц и грязной скользкой листвы, которая сейчас, сухая, была вполне приемлемым одеялом.
Грошик вытащил из-под лохмотьев завязанную в узел тряпицу непонятного происхождения, и, повозившись с ней, извлек слегка засохшую хлебную корку — свой ужин. Нищий стал есть, отламывая крошечные кусочки хлеба и смакуя их, точно это был фазан с баронского стола. Корку дала ему добрая прачка с Горелой улицы — она часто подкармливала его, когда могла достать какие-нибудь объедки (сама она питалась у своих хозяев, кажется). Она еще дала ему половину брюквы и луковицу, но их Грошик съел еще днем.
Покончив с этим скудным ужином, он завернулся поплотнее в свои лохмотья и стал думать о весне, чтобы согреться; когда не надо отдавать Бородатому Тому три гроша в день за ночлег и выслушивать поучения о том, как надо просить милостыню («Непременно, непременно дрожащим голосом, Грошик! Кто подаст тебе, если ты голосишь, как пьяный осел? Если бы я когда-нибудь был нищим, спаси меня Бог, я превратил бы это в искусство!..») от того, кто никогда ее не просил, и спать под противные голоса, и просыпаться утром от пинка... Он был почти рад, что избегнет сегодня всего этого, вот только холод уже пробирал до костей сквозь одежду и тощую плоть.
Весна... Тепло солнечных лучей на лице; запах тонкой пыли и ощущение света на коже... Когда можно спокойно умыться в реке, не рискуя наморозить сосульки на лице.
Согретый воображаемым теплом, Грошик задремал.

Проснулся он от холода, беспомощно ощупывая все вокруг, не в силах понять, что же случилось и где он находиться, не зная, день теперь или все еще ночь. Звуки были вечерние, только сильно похолодало. Хотелось есть и еще сильнее хотелось плакать, даже не от жалости к себе — Грошик не ценил себя настолько, чтобы жалеть — а от того, что плохо и сделать с этим ничего нельзя. Но даже и заплакать он не мог... Ступни ног почти потеряли чувствительность, он слышал только, что их страшно ломит от холода, а пальцы сгибаются с трудом, точно ворота, в петлях которых застыла от мороза смазка.
Он судорожно вздохнул и начал читать наизусть отрывки из Слова:
«Тогда придет Он, и будет он как солнце и как гроза. И мерзнущие согреются, а носившие теплую одежду вздрогнут от холода, и глаза слепых отверзнет сияние лика Его, а зрячие ослепнут от Его света. И сама Тьма будет Его тенью, и сам Свет будет Его зраком. И для верных Он будет — радость и веселие, а для предателей самим горем, и все живущие будут разделены, аки стадо. И скот добрый последует за Ним в край обетованный, а паршивые овцы будут отделены и отданы на заклание диаволу и присным его...»
Каждый раз, когда Грошик читал это, ему мерещилась тяжелая поступь спустившегося на землю Бога, пришедшего отделять праведников от грешников, и тучных овец от паршивых. Священник растолковал ему, что значит это не то, что толстые будут отделены от худых, а то, что добрые люди, не жалеющие своего имущества и самое себя во имя Господа, будут отделены от разбойников и убийц, а так же от нераскаявшихся прелюбодеев, воров и богохульников. Он говорил и еще что-то, но бедный Грошик понял только, что надо отдавать десятую часть своего заработка в храм, и тогда, верно, не будешь причислен к паршивым овцам.
Он не мог отдавать десятую часть, потому что тогда ему не на что было бы ночевать, а носил каждое воскресенье в церковь медную монетку и надеялся, что Бог не станет подсчитывать гроши, когда зажиточные люди жертвуют ему золотые монеты и драгоценные камни.
А если Бог, когда будет судить его, все же спросит о тех монетках, которые он недодал ему, тогда он скажет: «Господи! Что же спрашиваешь ты меня об этом, когда даже сборщики налогов не трогают кружку нищего? Я жил, как ты велел, не жалуясь, и принимал те блага и испытания, которые ты мне давал. Это были тяжелые испытания, и если ты не веришь мне и думаешь, что я пропивал эти деньги или тратил их на падших женщин, то спроси людей, как я жил! Спроси Бородатого Тома, трактирщика, было ли мне всегда, чем заплатить за ночлег, или прачку Марию с Горелой улицы, или наших добрых торговцев, делившихся со мной иногда испорченными фруктами, как я жил! Спроси падшую женщину Анну, платил ли я им когда-нибудь и знал ли греховные забавы? Они ответят, что не был я виноват в этом. Так что тебе в этих грошах, которых я не имел, чтобы дать тебе, когда на твой алтарь приносили золото и благовония те, кому посчастливилось в жизни более моего?»
Грошик надеялся, что Бог не скажет ему, что таково и было его испытание, чтобы давать на храм деньги, которых у него не было. Священник говорил ему, что Бог — добр, и к тому же, он надеялся, что за грехами прочих людей эти маленькие монетки будут никому не заметны.
Еще он хотел попросить Бога за Анну, проститутку, и за добрую прачку, дававшую ему иногда поесть. А за Бородатого Тома просить не хотел, так как трактирщик был злым человеком и не раз выгонял его на улицу в мороз, когда у него не было денег. Грошик очень надеялся, что его, Анну и Марию причислят к праведным людям — он боялся оказаться совсем один среди совершенно незнакомых людей, и желал этим женщинам оказаться с ним в раю именно поэтому, хотя и сам этого не сознавал.
Он допускал однако, что окажется и в Аду, но нищему это совершенно не было страшно. Священник говорил, что там будут варить грешников в котлах и пытать раскаленным железом, а кроме того, не будут кормить и давать спать, но все это ничего, если там можно будет согреться... Ведь если там будет столько костров для провинившихся в жизни людей, то, наверное, там будет очень тепло? А если будут варить, значит и воды вдоволь. Ведь слуги дьявола не собираются варить их до смерти, потому что грешников надо мучить вечно, а если совсем сварить их, то они умрут и вечности не получится.
Грошик совсем не боялся жары. Он мог сидеть на раскаленной пыльной улице весь день, лишь натянув на голову край плаща, и изредка прикасаться к нагревшейся на солнцепеке кружке. Вряд ли Ад окажется жарче...

Он так и уснул, думая о теплых котлах и булькающем вареве, в которое, может быть, бросят что-нибудь съедобное, как в суп. Он гордился тем, что не боится жары, но то была не гордыня, а скорее детское тщеславие, как у мальчика, перепрыгнувшего большую страшную канаву, и ждущего, чтобы его за это похвалили. Ему и сон приснился похожий — как он, Грошик, распрямившись, стоит на перекрестке, а вокруг него, чуть снизу, раздаются голоса: «Смотрите, он не боится адского жара! Он святой и великий человек, наш Грошик!» А вокруг веет теплом и пахнет чем-то вкусным, и одежда на нем гладкая и целая, тонкая, мягкая... Он не знал, что это называется «шелк», потому что ему никто не говорил таких вещей.
Он даже никогда не видел шелка, потому что был слеп от рождения, и когда Мария, прачка, пыталась объяснить ему, что такое «красиво», он думал, что она, верно, и есть самая красивая женщина на свете, потому что добрая. Он знал, что руки ее мягкие на ощупь и теплые, только в некоторых местах с мозолями. Ему казалось, что голубой цвет — это красиво, а серый — некрасиво, потому что богатые люди часто носили голубую одежду, а разве же богатый человек наденет на себя некрасивую одежду, когда может купить красивую? И Мария тоже говорила, что голубой цвет очень красивый, и небо над головой тоже голубое.
Грошик знал, что Бог живет на небе, а поскольку Бог — это все самое лучшее, то разве может его страна быть некрасивой? Бог — добрый и значит, красивый; а про Дьявола каждый знает, что он зол и так безобразен, что даже страшен.
Белый — сияет, как солнце, говорила она ему, так что приходится иногда щурить глаза, как от яркого солнца, и нищий считал, что этот цвет очень теплый. Кто-то сказал ему, что девственники и девственницы будут носить в Раю белые одежды Чистоты, и это значит, наверное, что им будет всегда тепло. Он тоже будет носить белые одежды, потому что никогда не был с женщиной, и это смущало его, но и грело тоже. Он был еще юн, когда ему объяснили, что значит «девственность», и он помнил, что его руки отчего-то задрожали, а лицо потеплело от прилившей к нему крови, его смутило это так, что он ничего кроме этого смущения не почувствовал. Он уже тогда знал, что женщины более мягкие на ощупь и более добрые, чем мужчины, и слабее их тоже. Но для него было неприятным открытием, что женщину можно знать не только в этом смысле, и словоохотливые бродяги подробно объяснили ему, в каком.
Тогда он был ошарашен всем этим, а потом старался не вспоминать, хотя грубый этот рассказ все равно иногда приходил ему на ум. Но священники говорили ему, что девственность — это очень хорошо, и что Господь это очень ценит, и райское блаженство гораздо лучше грубых плотских удовольствий, а в минуты, когда тело сомневается в этом, надо молиться, пока наваждение не пройдет. Грошик не совсем понимал, о чем они говорят, и как это тело может само в чем-то сомневаться, но старательно молился об избавлении от искушения каждый раз, когда ему приходил на ум этот рассказ...
... Дальше ему снилось, как он идет по гладкой мостовой об руку с кем-то высоким и в мягких одеждах, а тот говорит ему: «Твое место в раю, Грошик. В жизни ты много страдал и теперь заслужил отдых на мягких облачных перинах и хорошую еду. Как мы и обещали, тот, кто был нищим, станет господином, и ты теперь один из первейших господ. Я покажу тебе твое хозяйство... Также должно возвратить тебе зрение, дабы ты смог увидеть наконец красоту Моих голубых небес...»
Потом ему стало необыкновенно хорошо и уютно, так хорошо, что он даже заплакал — во сне — и кто-то сказал ему: «Вот это и есть настоящее зрение, Грошик. Теперь ты понимаешь, как это.»
Потом его что-то повлекло, так что даже дух захватило, и голос продолжал: «А это танец. Мы танцуем танец Духа; мы всегда танцуем его. Ты понимаешь?»
«Это прекрасно», - ответил нищий, не в силах более ничего сказать, и почувствовал, что слабеет от счастья.
Вокруг улыбнулись — он почувствовал это, как охватившее его тепло — и вдруг шедший рядом больно толкнул его локтем в бок.
Грошик удивился и почувствовал, что просыпается. Толчок повторился, и сон начал пропадать вокруг него.
-Не хочу... - прохрипел он, а грубый, явно не ангельский голос спросил откуда-то сверху:
-Чего ты не хочешь, старый мешок с дерьмом? Мне надо вычистить этот сток, а ты работать мешаешь! Разлегся в канаве! Это тебе что, перина?
Грошик возненавидел его всей душой в эту минуту, за то, что этот хам так грубо посмел прервать его беседу с прекрасным небожителем; он еще не вполне осознал, что это был всего лишь сон. Несмотря на это, он не решился грубить в ответ, и просто выбрался из канавы на улицу. Ветерок, дувший как раз со стороны свалки, заставил его сморщить нос и поежиться от холода — он всегда сильно мерз по утрам.
По улице уже и правда ходили люди, а он провожал их завистливыми ушами — иначе и не скажешь, потому как для него шорох ткани был все равно, что для зрячих — цвет и фактура. Даже бедняки, одетые в дерюгу, все равно имели одежду лучше, чем у него... Грошик не завидовал их зрению, а завидовал их одежде. Он не вполне понимал, как можно грешить, имея на себе хорошую одежду и вдоволь еды: зачем? Можно не красть кусок хлеба и не убивать из-за него