ПОДВАЛ



Четыре часа утра. Глаза слипаются, а голова, кажется, набита ватой. Цифры в нижнем левом углу экрана подрагивают и расплываются. М-м...
«И вот теперь наконец возрождаются традиции прошлого: очевидно, школьные спартакиады будут...»
Какая чушь! Почему его заставляют писать эту муть... Если пихать такое на первые полосы, то газету скоро вообще читать перестанут. И так зарплата символическая, скоро вообще не будет... Хорошо, уже почти конец. И фамилию-то свою под этим ставить стыдно... Ярис терпеть не мог репортажи. Да еще такие... Вставать утром, мчаться в какую-нибудь занюханную дыру и вымучивать из себя никому не интересные строчки.
Он поставил подпись под серо-белой зеброй «вордовского» документа: корр. Я. Исченко. Доел остатки сайры из консервной банки и прямо в одежде упал на диван. И уснул мертвецким сном...

-Ярик, пожалуйста, сбегай сегодня... Ой. Ты какой-то взъерошенный, - Людочка прижала ладони к щекам и сверкнула ногтями. - Прямо как из зоопарка... Что, наш Иван Грозный опять свалил на тебя всю эту ерунду?
Ярис вздохнул и решил взбеситься.
-Взъерошенный?! Из зоопарка?! - он старался орать по возможности тихо, чтобы не услышал редактор на другом конце коридора. - Почему я должен бегать по школам и собирать чушь о детках, которые якобы талантливы в спорте, о бабушках, которые вяжут коврики с батальными сценами и о местной выставке кошек! Я что — рыжий?! Почему я не могу хоть криминальные новости...
Тут он осекся, увидев выходящего из туалета Ивана Васильича. Тот вежливо кивнул.
-Ярослав, зайди ко мне.
И невозмутимо прошествовал в свой кабинет.
-Ч-черт... Кажется, влип.
-Новичкам везет, - подмигнул фотограф, проходя мимо.
Редакция помещалась на шестом этаже бетонной коробки бывшего общественного здания —раньше тут помещались то ли профсоюзы, то ли еще что. Разумеется, в советские времена — теперь здесь были сплошь офисы, а на первом этаже помещался магазин модной одежды. Редакция «Светоча» задержалась еще с социализма; вначале это была литературная газета, освещавшая деятельность местных пушкиных и толстых, а так же успехи социализма. Потом газета «перестроилась» и стала писать обо всем подряд...
-Ну-с, молодой человек?
Ярис поежился и перевел взгляд на пятно невыгоревших обоев — раньше на этой стене помещался какой-то «вышесидящий» портрет. Темный квадрат неизменно притягивал взгляд Яриса в минуты выволочек от Ивана Грозного, так как редактор обладал тем устрашающим взглядом следователя (или школьного учителя) который неизменно заставлял стыдиться и прятать глаза, даже если ты ничего противозаконного не сделал.
-Минуту назад кто-то был недоволен своим... — приподняв очки, он выразительно посмотрел исподлобья. - И кто ж тебе не дает, так сказать, самовыражаться?
-Но... Иван Васильевич, как бы это... Мне кажется, газета не может оставаться на плаву, если мы вместо острых тем будем освещать выставки кошек.
-И что ты предлагаешь — стать очередной желтой газетой? По-твоему, больше народу интересуется постельными приключениями современных эстрадных... э-э...
-Они покупают.
-Я вижу, с тобой все равно нет смысла разговаривать. Вот что, давай договоримся. Ближайший месяц работаешь как хочешь и пишешь на любую тему... Я сам буду все просматривать. Но если пройдет материала меньше обычного, я перевожу тебя во внештатные. И хочешь — оставайся на гонораре, хочешь — убирайся совсем... Ах да — либо работаешь по прежнему, так сказать, режиму.
-Как скажете.
-Вот именно — как скажу... Все, можешь идти.
Ярис закрыл дверь, не вполне понимая, рассматривать ли это как увольнение или как отпуск. Редактор был не дурак и к тому же мастер поиграть в шахматы в том смысле, что делал какие-то совершенно невероятные ходы на доске человеческих и рабочих отношений. Может быть поэтому газета все еще и не прогорела, уделяя половину полос морским свинкам и разорившимся заводам.
Погуляв по редакции, он сказал всем «привет», слил дискету и плюхнулся на свой стул. За соседним столом сидела Людочка и верстала номер, стараясь по возможности не пользоваться клавиатурой — ей мешали ногти.
-Ну что, наш Иван Грозный дал тебе нагоняй? Небось, как всегда, голосом деревянного идола читал мораль... Ух, кажется здесь должна быть фотография... Вовик, где фотографии для третьей полосы?..
Поглазев в окно на весеннюю снежную кашу, грязную от копоти, он зевнул и решил, что на сегодня его рабочий день окончен. И на завтра тоже. Был четверг; «Светоч» выходил в пятницу, и по традиции в день выхода газеты в редакции царил упадок и депрессия. Проще сказать, что в этот день почти никто и не работал, разве что намечались какие-нибудь события особой важности — вроде выборов, к примеру. И Ярис со спокойной душой пошел пить пиво и обдумывать, что бы такое написать за месяц интересного, чтобы к тому же не выгнали с работы. Проще было бы повиниться перед Иваном Грозным и жить себе как раньше, но самолюбие противилось этому, и к тому же до смерти надоело писать заметки о школьных КВНах и бабушках с творческими способностями.
Он вышел из здания и медленно побрел по Энгельса, высматривая что-нибудь интересное по ходу дела. Взад-вперед сновали машины, брызгая грязью из-под колес. Ничего интересного здесь быть не могло — если не считать редких бездомных собак и еще более редких бомжей, хотя по сути это одно и то же... Что-то давило на грудь — возможно, это была проснувшаяся с утра совесть, а может быть, какое-то смутное предчувствие; легкий страх и легкая тревога.
Домой не хотелось. Не то чтобы Ярису не нравилась его квартира — он просто еще не успел к ней привыкнуть. Жилплощадь досталась ему от недавно умершей бабки, у которой он был единственным внуком; и он с радостью воспользовался возможностью удрать из родительской квартиры поближе к центру и свободе. Бабка была наполовину эстонкой, наполовину латышкой (или литовкой, Ярис так и не разобрался, кто из них кто и какая разница), и отчего-то жутко гордилась этим. В 37-м году ее чуть не посадили за это, но как-то обошлось — видно, в провинции все же не так проявляли «бдительность», как в центре. Что ж, бабка прожила долгую жизнь — почти девяносто лет, и умерла, не разочаровавшись в ней, а это уже почти героизм... Либо крайняя глупость.
Погуляв еще немного по улице, Ярис готов был чуть ли не побить себя пятками по макушке от досады. Слишком уж ясно понял, каким был дураком с утра. Впрочем, это что... Каким дураком он был еще пару лет назад, когда всерьез думал, что покорит мир размахом и блеском своего журналистского таланта... Что ж, может быть, среди двадцати трех кокетливых девушек своей группы филфака он мог, наверное, считаться гением слова; и то только потому, что девушки эти не старались быть умными, а старались лишь выйти замуж и в качестве дополнительного сыра в этой мышеловке получить еще и корочки. На два с лишним десятка девиц никто не смотрел всерьез как на будущих филологов или даже учителей, на худой конец. Занимались они прилежно и никто не вылетел, если не считать двоих, ушедших в академотпуск по беременности...
На двух кокетливых юношей смотрели немного иначе. Конечно, все равно не как на опору русского слова, но хотя бы как на людей, которым нужны не просто корочки... Одногруппник Яриса был странным созданием, выросшим среди женщин и обожающим в мире две вещи: Цветаеву и сильных мужчин героического вида... Впрочем, на счет последнего, Ярис свечу не держал и поручиться не мог, но испытывал странную тошноту при виде сего доброго молодца. Не то чтобы он имел что-то против людей с подобной ориентацией самих по себе (у нас в стране все-таки демократия), но просто видеть не мог существ биологического мужского пола с нежной дамской грацией и мягким тихим голосом. Это казалось ему каким-то неестественным...
У пятнадцатилетней сестры Яриса голубые отчего-то вызывали нездоровое любопытство, примерно как у детей пособие по гинекологии; она даже познакомилась с парочкой в каком-то клубе или баре «для странно ориентированных», но домой их, к счастью, не приводила. Скорее всего, ей просто было интересно, как они дошли до жизни такой... А через некоторое время, давясь от смеха, рассказала как «сладкая парочка» предложила ей познакомиться с симпатичной девушкой постарше. И поопытней, наверное... На правах старшего брата Ярис провел с ней воспитательную беседу, но давать по заднице не стал, дабы она не заинтересовалась еще и инцестом в порядке сексуального самообразования. Или, скажем, садомазохизмом.

Бар «для странно ориентированных» назывался, кажется, «Голубая Луна» и находился в полуподвале бывшего магазина «Гастроном» на улице Московской, куда он незаметно для себя и свернул. Вход был, правда, не со стороны улицы, а со стороны двора, но все равно, гейская шарашка в центре города — это казалось хамством...
Ярис символически плюнул в сторону «Луны» и подошел к остановке троллейбуса. Закурил, потоптался, отыскивая место посуше. С транспортом в последнее время была проблема — не хватало бензина и электроэнергии, а так же денег для зарплаты водителям (но зато как всегда, хватало стройматериалов для коттеджей начальства — элитный райончик рос как бамбук в тропиках). Дождаться чего-нибудь было вполне возможно, но он сел в маршрутку, оправдывая себя усталостью и недостатком сна в ночное время; на самом деле просто не хотелось толкаться в толпе и вдыхать вездесущий запах перегара, который появлялся у среднего пассажира в четверг, а исчезал во вторник.