Erne © 2003 - 2004

КРЫСА

Часть 1



Игорь проснулся, еще не вполне поняв, что просыпается, и несколько долгих мгновений лежал, чувствуя, как холодный пот стекает по спине и ягодицам. Влажные простыни, противные и липкие, как кокон, обвивали его тело, вместо мыслей в голове плавали какие-то невнятные лоскутья, сердце стучало бешено.
Которую ночь ему снился один и тот же сон, более похожий на фильм сумасшедшего мультипликатора, чем на реальность, и от того еще более пугающий.
Сон. Всего лишь сон...

Крыса. Серая острозубая тварь с розовыми руками-лапками и отвратительным голым хвостом. Мусорная свалка: лоскутья, огрызки и хлам; сумерки.
Огонь.
Тьма.
Груда исписанной бумаги и пергамента, разные почерки и размер листов, столбцы стихов и плотно заполнившая страницы проза, неровные рукописные буквы и строгие параллельные строки печатной машинки, английский, французский, русский, немецкий языки и еще какие-то, кажется, даже латынь и греческий... Стопки, папки и отдельные листы, сваленные грудой и освещенные близким огнем — до самой границы круга света.
Шорох.
Бесконечный слабый шорох шевелимых теплым воздухом листов, тихий, постоянный, медленно сводящий с ума...
Ш-ш-ш....
И крыса, лениво, медленно перебирающая лапками бумагу, так, как это делал бы человек, которому некуда спешить. У которого в запасе вечность... Ее глаза, хитрые, умные и недобрые глаза злого зверя...
Откуда-то Игорь знал, что эта крыса — он, дьявольский архивариус свалок и канализаций людских умов, и ни одна женщина никогда не справилась бы с этой должностью, даже будучи крысой. Это был сам главный потусторонний Крыс, король своего народа, демон для рода людского.
Но и это бы не пугало так, если бы не... Не...

Он нашарил в темноте ночник и зажег свет. Руки немного тряслись — страх упорно не желал отступать, даже не страх — дикий первобытный ужас, как ужас ребенка перед медленно встающим из гроба трупом, паника, темная вода безумия...
Игорь сосредоточился на вещах простых и обыденных — это обычно помогало — но сейчас даже мысль о том, чтобы пойти на кухню и включить чайник, вызывала приступ страха, заставлявший ночь казаться холоднее, чем на самом деле.
На столе лежали книги и рукопись. Он поспешно прикрыл тетрадь газетой, и с трудом подавил приступ тошноты. Ничего... Утро вечера мудренее. Утром солнце прогонит кошмар. Крысы... Как хорошо, что их почти не бывает в городе, в современных панельных домах. Как хорошо, что можно ночью оставить свет...
Как можно так бояться темноты в неполных тридцать три года? Тридцать три — не три, и, к сожалению, не двадцать три, когда все в человеке еще крепко — и здоровье, и сон, и нервы... Часы. С некоторых пор его сильно раздражал звук тикающих часов — особенно ночью, и особенно в темноте.
Он лег на диван и прикрыл глаза; красноватый свет, пробивающийся сквозь веки, успокаивал и навевал сон. Очень не хватало чего-нибудь теплого — или, скорее, кого-нибудь. Может быть, стоит завести кошку?
Игорь улыбнулся этой мысли и незаметно уснул. В эту ночь ему больше не снились сны — по крайней мере, не снились кошмары, а прочего он не помнил. Не было даже смутного раздражения от звука будильника, к которому он уже привык настолько, что иногда уже и не помнил, почему так нервничает.
Когда была не его смена, он просто оставлял часы на кухне, где беспрестанное тиканье было не так слышно, и спал иногда до обеда, особенно если выдавалась очередная «веселая» ночь. К врачам не ходил — боялся с детства, да и существовал серьезный риск вылететь с работы, если начальство пронюхает о визите к психиатру. Охранник все-таки, хоть и с сотовым вместо пистолета... Работа была приятная, непыльная и почти совершенно безопасная: никто всерьез не верил в террористов в российской школе, пусть даже и в нынешнее беспокойное время. Основной риск составляли подвыпившие старшеклассники на дискотеках по выходным, но тогда помимо него в такие вечера дежурила и почти вся остальная охрана. В остальные дни приходилось разве что следить, чтобы школьники не дрались между собой и не курили на крыльце травку слишком уж открыто.
Учебный год только-только начался, и входить в колею вечного гама, визга и беготни было немного неуютно, но поделать с этим было ничего нельзя, и от этого, как ни странно, было легче. То, чего невозможно избежать, перенести отчего-то легче... Всегда.

Игорь проснулся в семь, как только зазвонил будильник; он чувствовал себя немного вялым, но все-таки проснувшимся. Недовольно пощупал подбородок («пора побриться»), и нарочно шлепая босыми ступнями, направился в ванную, приготовившись к двухминутному созерцанию своей физиономии в зеркале за бритьем и чисткой зубов.
«Неплохо выглядишь, старик, - подбодрил он себя - Совсем неплохо пока... Тебе полезен спорт, определенно... Хотя называть тренировки два раза в неделю спортом немного претенциозно, не так ли? Тебя погубит скука и безделье, Шкипер, это так и будет. Скука и нерешительность. Размениваемся на мелочи?
Эх, Капитан, если бы все было так просто... Не могу я выбрать — пока. Я не предавал Мечту внутри себя, но и пойти против мира я тоже не могу...
Боишься, Шкип? Ты всегда боялся идти против ветра. Признай это честно.
Заткнись, Кэп. Я тебя придумал, в конце концов! Так не зуди под ухом, как июньский комар!»
Тут он поймал себя на том, что стоит и с ненавистью пялится на себя в зеркало, стиснув в руке зубную щетку. Чертыхнулся, стер с носа белый пенный клочок и, быстро умывшись, выскочил из ванной. Чувствуя себя постепенно сходящим с ума, он понимал, что с этим надо что-то срочно делать, пока не начал душить детей в школе, вылавливая их вечером по одному. Маньяк из одиннадцатой школы...
Работать дворником даже чем-то поэтично, так же как кочегаром или церковным сторожем. А должность школьного охранника способна потихоньку свети с ума... И никакой романтики, если не считать таковой вылавливание курящих в туалете «траву» и препровождение их к директору (на простые сигареты никто уже внимания не обращал — мелочь).
Каждый человек с больным самолюбием упорно подозревает в себе ничтожество и от этого обижается на любые признаки неприязни, и сермяжное «Ты меня уважаешь?» обретает для него бритвенно острый смысл. Игорь знал это за собой, но поделать ничего не мог — ненависть к человеку, который делает тебе больно, слишком похожа на любовь к тому, кто делает тебе приятно, так, что иногда нет никаких сил с этим расстаться. Иначе бы у людей не водились бы сексуальные пристрастия к бывшим учительницам, бившим линейкой по лбу (или розгами по заднице) и к ставящим в угол за малейшую провинность мамашам, не было бы любви на почве ревности и прочих прелестей, без которых жизнь определенно делается пресной и скучной.
В какой-то степени он был сам себе отвратителен и поэтому плохо переносил, когда был отвратителен кому-нибудь другому. Знал чувство загнанного грешника, когда хочется влезть на трибуну, рвануть рубаху на груди и заорать в полный голос:
«Да! Я грешен! Да, когда я был подростком, то мастурбировал под одеялом, я хотел убить своего одноклассника, побившего меня, и мечтал, чтобы меня заметила учительница младших классов. Да... Да, я боюсь подойти к девушке, а когда подхожу, то до одури боюсь, что у меня не получится даже заговорить с ней, не говоря уже обо всем остальном! Да, я хотел поступать в литературный институт и быть писателем, но не осмелился перечить отчиму, и даже поступив туда, я стал бы лишь тем, кем являюсь и сейчас — ничтожным графоманом, который по капле выдавливает из себя слова, а сам страстно мечтает о славе... Да, да, да!!!»
Подобное изредка накатывало откуда-то из подсознания, но противоестественное это желание было редким и довольно слабым, и во всей полноте наваливалось только во сне, вырывалось там из-под контроля и бушевало, никому не видимое. Каждый раз после такого бурного сна Игорь собирался посетить наконец психоаналитика, но жгучий стыд мешал это сделать. Кроме того, он опасался, что то, что его кто-то наконец слушает, станет настоящим наркотиком, и он не сможет от этого отделаться, как не смог отделаться от курения...
Он оделся, проверил, на месте ли бэйджик («ярлычок», как называла его директрисса школы), и, сунув голову в наушники, вышел из дома. В ушах загудела «Нирвана», и он отключился.

-Игорь!
Голос был детский, но Игорь автоматически обернулся и тут же согнулся от удара в живот.
-Ух ты! - он мгновенно ухватил парня за шиворот и встряхнул, пытаясь восстановить дыхание и одновременно решить, что делать с малолетним нарушителем спокойствия. Пацан ошарашено пялился на него, видимо, ничуть не сомневаясь в крупных последствиях; его голова, по всей видимости, не пострадала от контакта с солнечным сплетением охранника, и теперь он здорово боялся, что от этого пострадает иная часть тела.
К нему уже торопилась полная учительница лет сорока, недовольно поблескивая очками.
-Ох, бандит! Родителей вызову! Спасибо, Игореша, мне за ними не угнаться, а я уже не знаю, что с этими обормотами и делать. А ведь только пятое число! Носятся, по сторонам не смотрят...
-Третий «Б», - понимающе кивнул он.
-Бандиты они, а не «Бэ»! Вчера этот Вовка стащил у дворника метлу и катался на ней всю большую перемену по двору, так что только пыль стояла! Иван Федотьевич за ним, но разве ж за ними угонишься! Слышишь, Вова, завтра придешь с отцом... Как вы там обзывали бедного Ивана Федотьевича? То ли Филином, то ли Филичем...
-Филчем, - пискнул Вовка и втянул голову в плечи.
-Во-во. А эт-то что еще такое?! - Ольга Валерьевна отвела в сторону челку со лба, и Игорь увидел на вихрастой вовкиной голове красный росчерк, похожий на молнию, как ее обычно рисуют дети. Сделанные фломастером линии порядочно смазались, но вблизи были хорошо заметны. - Это тебя Лешенька с Игорем подучили? Раньше девчонки красились, теперь мальчишки тоже начали. О Господи...
Игорь ухмыльнулся и отошел.
Он помнил, как в детстве играл со сверстниками в Робин Гуда и в мушкетеров, а бдительные наставники не знали, что делать с их луками и деревянными шпагами. Чуть позже появилась волна «индейцев», размалеванных гуашью и с голубиными перьями в волосах, и, что самое грустное для педагогов, тоже с луками. А двоюродный брат как-то рассказал ему, что будучи «тарзаном» свалился с дерева и сломал ногу, и ободрался так, что мог всерьез врать о том, что дрался с тигром, сбежавшим из зоопарка (и интересно, что некоторые верили).
Во времена незабвенной «перестройки» же он лично вызывал скорую малолетнему «ниндзя», сиганувшего с шестиметровой высоты на асфальт и разбившегося без малого в лепешку. Вначале он даже подумал, что не повезло какому-то малорослому грабителю, неудачно примерившемуся к чужой форточке, так как на голове у парня был черный носок с прорезями для глаз (или что-то подобное), но подбежавшие приятели разъяснили, в чем дело, и удержали бдительную бабку-соседку от поползновений вызвать еще и милицию. У бабки был внук, который пять раз смотрел фильм «Хон Гиль Дон», и сам любил помахать ногами в воздухе и попрыгать откуда попало.
Ольга Валерьевна, продолжая отчитывать юного объездчика метел и не выпуская его руки, удалилась в направлении учительской. Через минуту прозвенел звонок, и все стихло.
Игорь оглянулся по сторонам, нырнул в комнатку сторожа, и, вытащив оттуда книгу, уселся на стул. Хотелось курить, но он решил сделать это позже, из тех соображений, что курить надо бы поменьше. Он пытался бросать и раньше, но никогда не мог выдержать больше десяти дней; правда, не пытаться когда-нибудь избавиться от дурной привычки не мог — тогда его и без того малое уважение к себе упало бы ниже всяких приличий.

«...Ах ты господи! — подумал он, - какую я выбрал хлопотную профессию! Изо дня в день в разъездах. Деловых волнений куда больше чем на месте, в торговом доме, а кроме того, изволь терпеть тяготы дороги, думай о расписании поездов, мирись с плохим, нерегулярным питанием, завязывай со все новыми и новыми людьми недолгие, никогда не бывающие сердечными отношения. Черт бы побрал все это!» Он почувствовал вверху живота легкий зуд; медленно подвинулся на спине к прутьям кровати, чтобы удобнее было поднять голову; нашел зудящее место, сплошь покрытое, как оказалось, белыми непонятными точечками; хотел было ощупать это место одной из ножек, но сразу отдернул ее, ибо даже простое прикосновение вызывало у него, Грегора, озноб.
Он соскользнул в прежнее свое положение. «От этого раннего вставания, — подумал он, — можно совсем обезуметь. Человек должен высыпаться. Другие коммивояжеры...»

Игорь услышал осторожное покашливание, и подняв голову от страницы, увидел робко переминающуюся с ноги на ногу девушку. Он заметил ее краем глаза, пока читал, но не обратил внимания, подумав мельком, что это чья-то вызванная в школу мама; теперь он видел, что до мамы даже первоклассника она не дотягивает хотя бы по возрасту — если только не родила в тринадцать лет.
-Здравствуйте, - («вежливая девушка», - подумал Игорь). - Я к вам на практику. Я... из пединститута. У нас положено в другое время, но...
-Понимаю, - ответил Игорь и улыбнулся, и обрадовался, что не чувствует никакой неловкости — она была такая робкая и неуверенная, что он невольно почувствовал себя сильным самцом-защитником. - Учительская на втором этаже направо, кабинет директора налево, но сегодня ее нет. Учителя ведут уроки, поэтому в учительской тоже никого нет, она закрыта. Можете сходить в буфет, выпить чаю или кофе...
-Нет, я лучше здесь постою, - покачала головой она. - Я всегда блуждаю в незнакомых местах.
В воздухе повисла тяжелая пауза. Игорь подумал, что надо что-то сказать, но никак не мог придумать — что, и поспешно сунул нос в книгу, почувствовав, что краснеет.
«Надо было предложить ей сесть, обалдуй, - спохватился он. - Ну, теперь уже поздно. Неудобно получится...»
-А что это вы читаете? - спросила девушка, помолчав еще минуты две. Игорь повернул книгу корешком к ней и виновато вздохнул.
-Кафка... - констатировала она. - Я не смогла ни одного рассказа до конца дочитать. Противно очень. А... вам нравится?
-Угу. Ой, да что это я... Вы садитесь, что ли. — Игорь поспешно встал и оперся копчиком о край стола.
Она улыбнулась и села.
-Я Юля. А вы, - она кивнула в сторону бэйджа, - Игорь?
-Вы наблюдательны...Юля. Прибыли детишек учить? Не страшно?
-Страшно, - согласилась она.
-Ничего, не убьют...
-Вы полагаете? - с шутливым сомнением спросила она.
-Ну, если кто-нибудь, летая на метле, не врежется вам головой в живот...
-А что, часто бывает?
-Да хоть сегодня. Один тут.. Из третьего «Б». Дворника изводят, вчера метлу у него сперли и катались на ней. Обычная школа, ничего особенного.
Юля весело рассмеялась и покачала головой.
-Жаль, я уже не школьница, я бы присоединилась... С детства мечтаю быть ведьмой.
-Юля, вам для этого вовсе не обязательно садиться на метлу. Вполне достаточно распустить волосы.
-Комплимент?
-Красивой девушке грех не сделать комплимент и не пригласить вечером в кафе. Пойдете?
-Что-то вы быстро. Ну... Ой, только я все равно не смогу.
«Понятно. Вежливое «нет». Я что, заговоренный? Цыганка в детстве нагадала, Что я погибну от любви. И ей, чернявой, горя мало, Что я...»
От звонка заболели зубы.
-Ой, я, наверное, пойду. Счастливо...
И симпатичная девушка симпатичной походкой спешно удалилась на второй этаж. С удвоенной силой захотелось курить...

Когда в семь вечера он наконец покинул школу и достал пачку «Явы», голова уже болела от звуков, мельтешения и желания спать. Но Игорь знал, что если не устоит и ляжет спать сейчас, то ночью проснется от кошмара (Крыса...), и заснуть после него будет непросто. Если бы девушка... Тогда все здорово. Тогда можно было бы вместе выпить пива и поболтать о кино и славной российской попсе, и даже без всякого продолжения такой вечер был бы просто счастьем.
Пиво — это хорошо. Да только если пить его в одиночестве, то можно запросто и спиться. Искать приключений на улице в виде гопников и проституток — развлечение не совсем в его вкусе, а посему придется пойти домой и смотреть телевизор... Или снять газету со стола и уделить внимание тому, что под ней.
При мысли об этом он почувствовал прилив энтузиазма, который с некоторой натяжкой можно было назвать вдохновением. Игорь подозревал, что у него туго идут женские персонажи, получавшиеся либо мужественными и своевольными до мужеподобия и полной потери всей и всяческой ориентации, либо бледными неестественными тенями с признаками насильственной смерти путем расчленения на слова. Сегодня он собирался попробовать еще раз, взяв за основу свою новую знакомую, которая (во всяком случае, в жизни) была без сомнения жива, психически полноценна и при этом несомненно женственна.
Как автор, Игорь не был уверен, что стоит и чего не стоит описывать в женщине и ее чувствах.
Он был на сто процентов убежден, что безобразных положительных героинь подходящего возраста не бывает ни в литературе, ни, скорее всего, в жизни. Женщина — не Квазимодо, ее очень трудно ценить за одни только душевные качества, а если и можно, то разве что как сестру, но уж ни в коем случае не как собственно женщину. Она должна быть обязательно красива, не взирая на цвет волос и глаз, отсутствие или наличие косметики, возраст, пол... Нет, это уже слишком... Далее — женщиной должны владеть чувства. Дама сердца, которая не плачет в чувствительных ситуациях — это все равно что статуя Пигмалиона, которую боги забыли оживить... При этом она должна быть в меру умна — достаточно в меру, чтобы не превосходить главного героя-мужчину, и все же достаточно умна, чтобы быть при этом интересной. Она должна быть достаточно робкой, но при этом так же в меру, чтобы бояться мышей и лягушек, как положено женщине, и при этом все же достаточно не бояться драконов, чтобы не мешать главному герою себя спасать. Красивая фигура и гладкая кожа прилагаются, а уж далее по вкусу.
Из образа женщины и особенностей сюжета так же вытекает и образ главного героя-мужчины: ему желательно быть либо жилистым, либо мускулистым, чтобы вовремя спасти от дракона в меру трусливую девушку/женщину (также по вкусу, но как правило девушки в первозданном виде до логического завершения сюжета не доживают) — ибо слишком уж пристрастные к пиву и еде экземпляры мужчин мимо дракона проскакивают с трудом, а для соответствующего сражения со страшилищем желательно иметь габариты все же достаточно компактные, чтобы втиснуться в доспехи.
Далее, герой должен быть смелым, чтобы не бояться не только драконов, но также мышей и лягушек, которых должна бояться женщина, достаточно смелым, чтобы еще и успокаивать даму сердца в минуты, когда эти страшные твари попадаются на глаза. А вот красивым герою-мужчине быть не обязательно, но лучше, чтобы его пятнало не природное уродство, а шрамы, полученные в доблестных схватках с драконами и мышами, или уж на худой конец последствия пыток в неволе, и уж совсем так себе — как следствие болезни, перенесенной в странных и загадочных обстоятельствах — хотя бы во время выкосившей страну бубонной чумы или оспы.
И, наконец, мужчина должен иметь какую-либо человеческую слабость, которую ему придется преодолевать специально для победы над собой наряду с драконами и мышами — вроде постоянной тяги к бутылке с вином после безвременной смерти предыдущей возлюбленной, или доводящего до приятной бледности кожи какого-нибудь страха, который ему придется переносить во все более неподходящих условиях, или, если уж совсем ничего другого не приходит в голову, то в виде импотенции (не потому, что сам по себе такой невезучий и простатитный, а непременно из-за глубокой психической травмы вроде кастрации любимой собаки злыми врагами). Остальное — по вкусу и комплексам автора. Вкусы у авторов-мужчин разнообразием не отличаются, так что, если в произведении существует положительный герой-гомосексуалист, который по этому поводу не переживает и вообще в ус не дует, а во всех остальных отношениях нормален и полноценен, то либо перед вами порнография, либо это произведение писала женщина (у которой были свои комплексы — соответствующие).
...Разумеется, ничего такого Игорь не думал. Он просто ломал голову, как описать то, чего толком не знаешь, и как не выдать то, что сам все время чувствуешь. Поэтому даже герои-мужчины у него все время получались либо юными и жизнерадостными, либо (чаще) не старыми еще, но умудренными жизнью и печальными, при этом иногда даже злыми, но тоже не от хорошей жизни.

«Видение больше не появлялось. Иногда, особенно мучимый бессонницей, Николай вглядывался в ночь — и никого не видел. Унылый сумрак осенних ночей сменялся бледным сиянием зимней луны. Впрочем, даже в зимнем снегу появление видений было бы вполне уместно.
До сих пор Николай, хоть и любил показать в обществе свой знаменитый цинизм и мог позволить себе этически сомнительные развлечения (с точки зрения общества, разумеется, а не своей), однако прекрасно понимал, что на роль контактера и нового мага никак не годится, и поступки его и мировосприятие логичнее, чем у некоторых. Поэтому появление видений не испугало его, а здорово удивило. Так мистификация порой оборачивается правдой....
Теперь свободного времени было вволю, и Николай попросил сотрудницу из местного персонала найти ему что-нибудь подходящее на эту тему. Она заняла его, особенно свидетельства очевидцев. Теперь и его можно было отнести к таковым, и это было смешно.»

В некотором сомнении Игорь перечитал написанное еще два раза. Стиль его почти устраивал, хотя бы тем, что по прочтении листы не хотелось спустить в унитаз немедленно, как раньше. Просто он сам толком не понимал, что же хотел передать этими образами — силу героя или его беспомощность? Усталость? Индивидуальность? Просто ему казалось правильным то, что он пишет, и он писал...
Как передать Истину словом? К сожалению пространные эпиграфы из мировой классики и демагого-философские отступления еще не залог гениальности и даже относительной ценности произведения. Он понимал это, хотя было бы легче не понимать — потому что, раз придя в голову, сомнение такого рода так просто оттуда не вылетит. Оно как паразит на теле беспомощного младенца, которому нечем себя защитить и негде скрыться.
Как передать жесткость, не прибегая к грубости? Как описать облегчение, не прибегая к выражениям вроде «от задницы отлегло»? Умение ругаться на женщин не делает мужчины, так же, как и вечная грубоватая забота о своих половых органах, заключающаяся в основном в посещении проституток в пьяном виде. Напиться и кидаться бутылками — удобное выражение идиотизма, а не характерной мужской агрессии, тем более, что делать это можно по-разному...
Игорь вообще сомневался, что написанное им будет понято и прочувствованно кем-то, кроме него самого; и, вообще говоря, это сомнение делало ему честь среди подобных же охотников за прелестями муз, так же как делало честь и нежелание как-либо продвигать свои творения, пока он сам не почувствует в них Истины. И он писал, тяжело добывая ее, выцарапывая из гранита лексики кончиком шариковой ручки...

«...-Ты думаешь, мне доставляет удовольствие возиться с тобой, смотреть, как ты распускаешь нюни по поводу и без повода? Мне тоже нравится жить, я хочу ходить в театры и развлекаться, а не сидеть и смотреть, как ты в очередной раз нажираешься! Если бы ты хоть зарабатывал как следует! Ты даже сам себе кофе сварить не умеешь!
-По-моему, это не такое уж невозможное дело для жены. Даже уличные шлюхи этим не затрудняются. И даже без доплаты.
Увидев его отвлеченно-скучающую улыбку, она взорвалась.
-Да что ты знаешь об уличных шлюхах! Ты уже сколько лет импотент! Да я вообще уже сомневаюсь, мог ли ты когда-нибудь что-нибудь!
-Мог. Только не с такой вздорной бабой. На тебя даже у сатира не встанет! И вообще заткнись, б...!
Он швырнул недопитый стакан о стену.
Жалобный звон и брызнувшее во все стороны стекло испугали ее и привели в себя. Она поняла, что вся ее истерика — это просто накопившаяся усталость и все недоговорки, и ложь, что была между ними.
Она бросилась к нему, желая извиниться, все уладить и простить друг друга, но он грубо отпихнул ее и крикнул со злостью:
-Да пошла ты на...»

Ложь. Все ложь. Скандал глупый — правда, не более, чем любой скандал, но — зачем? Чтобы показать, что он ее не любит? Или то, как он ее любит? А если он не любит ее, то кого он любит?
Игорь подавил приступ отвращения и опять накрыл тетрадь газетой. Вместо рукописных неровных строк появились мелкие строчки рекламы. Продам... Обмен... Знакомства... Требуется... «Не требуется мне ничего», - подумал он и взял сигарету.
Двенадцать шестнадцать.
Сизый табачный дым согрел его — не тело, правда, в квартире было тепло — просто он ощутил уют, которого не чувствовал довольно давно. Бог с ней, с писаниной. Черт с ними, со скандалами — мать с отчимом так же ругались — и пошло все лесом. Если есть в кармане пачка сигарет, значит все не так уж плохо на сегодняшний день...
...Игорь докурил и лег спать. Суббота — рабочий день...

«...Крыса. Серая острозубая тварь с розовыми руками-лапками и отвратительным голым хвостом. Мусорная свалка: лоскутья, огрызки и хлам; сумерки.
Бесконечный слабый шорох шевелимых теплым воздухом листов, тихий, постоянный, медленно сводящий с ума...
Ш-ш-ш....
Серое. Что-то серое... Вроде и не так уж темно, а все же ровно ничего не видно. Улица? Подвал? Городская площадь с виселицами на фоне ратуши? Она где-то здесь... Она здесь, я знаю. Страницы. Белые, серые, погрызенные огнем и разъеденные плесенью.
Ш-ш-ш...»

Он подскочил на кровати, глотая страх склизкими влажными комками. Свет не был выключен, но даже это перестало помогать. Все равно, что электрическое солнце — квартира вокруг была пропитана стойким ощущением иллюзии, и свет пугал едва ли не больше, чем тени. Электрическое солнце... Электрическая реальность.
Он чувствовал, что даже поставь он здесь лампы так называемого «дневного» света, лучше не будет. Просто желтовато-красный бред превратится в синевато-белый... Или какого он там оттенка. Может быть, при таком освещении и можно делать фотографии на обычную цветную пленку, но успокоиться было нельзя.
Игорь полуосознанно нажал на кнопку старенького пульта от старенького «SONY», из динамика бойко забормотал повтор вечернего выпуска новостей местного канала. Показывали день и перекопанную улицу где-то на окраине. Ненормальный страх потихоньку уползал в глубины подсознания, оставляя гулкое спокойствие опустошения, какое бывает иногда, когда все самое ужасное уже случилось. Или — он еще помнил себя ребенком — когда ты выплакал все слезы и больше уже нет сил даже на такую борьбу с горькой реальностью. Когда понимаешь, что уже все равно ничего не изменить...
Странно... Он попытался убедить себя, что ничего ужасного не случилось, но взвинченные последними неделями нервы отказывались воспринимать доводы разума. Если не случилось, то случится. Еще успеет. У счастья есть короткие секунды, а у несчастья — все остальное время мира.
Так пятилетний пацан сознательно, в каком то диком восторге пополам с ужасом ломает долгими усилиями выбитую из родителей новую игрушку, а потом искренне и безутешно плачет над ней, не слушая даже заверений в том, что завтра ему купят новую точно такую же...
Игорь зажег свет во всей квартире, лег на кровать лицом вверх, подставив прикрытые веками глаза ненастоящему свету. Что-то бормотал телевизор, но все равно казалось, что вокруг тихо как в гробу. Ужас отползал куда-то, оставляя беспокойство и недовольство собой — что еще за странные образы?
«Я чувствую себя так, как будто кто-то трахает мне мозги. Белая горячка после дешевого кофе? Может, я нажрался плесени или поганок?»
«Ты стареешь, Шкипер. Ты просто рано стареешь и сходишь с ума. Тебе не помогут никакие таблетки, потому что эта крыса уже съела тебе кишки и подбирается сожрать твое сердце. И тогда придет конец. Ты будешь ходить на работу, пить пиво в баре с приятелями, строчить свои писульки и может даже, тебя когда-нибудь напечатают... Но ты уже будешь мертв. Твое тело займет пустота и все что имеет склонность ее наполнять — тщеславие, корыстолюбие, забвение дружбы и правды, не говоря уже о любви... Впрочем, все это без утраты простых физиологических реакций на еду, женщину, деньги и дуло пистолета. Ты уже чувствуешь, как умираешь, Шкип?»
«Я любил тебя за то, что ты был добр — наверное, ты один во всем мире, Капитан. Остальные либо пользовались мной, либо вовсе меня не замечали. Я породил тебя, и ты меня любил. Но, господи, когда же ты успел стать настолько циничным?»
«Я ваше зеркало, Шкипер, я ваше зеркало... Когда нет места для героев, их место непременно занимают подлецы и циники. Ваше зеркало.»

Мимо прошла вчерашняя практикантка Юля, вежливо кивнув. Она была уже гораздо более уверена в себе или просто играла на малолетнюю публику, ни дать ни взять — опытная учительница.
Игорь проводил взглядом красивой формы ягодицы, обтянутые юбкой, и пожалел, что знакомству, скорее всего, не суждено продолжиться. Девочка, похоже, монашкой не была и надела обтягивающую одежду отнюдь не от излишней невинности, как девчонки-восьмиклассницы.
-Хороша-а...- довольно протянул стоящий рядом напарник Лева, проследив его взгляд. - Подружка твоя? Ну ты, в натуре, скор...
Игорь поморщился. Смазливая левина физиономия вызывала у него смешанное чувство брезгливости и зависти, равно как и его вольные замашки. Рядом с ним он казался себе неповоротливым и некрасивым, и, кажется, не очень мужественным.
-Да нет, - нехотя признался он. - Практикантка. Из пединститута, что ли. Вчера тряслась, что детишки фантиками от конфет закидают, а теперь, смотри — сам черт не брат.
Он поморщился еще раз, понимая, что злится на красивую девчонку только за то, что она прошла мимо, а это было глупо.
-Покурю я, - сказал он Леве. - Что-то нервы сдают в последнее время...
Игорь вышел на крыльцо и повернул голову как раз вовремя, чтобы увернуться от мяча. Школьники напряглись, но, когда щуплый пацан лет десяти ловко поймал мяч с другой стороны крыльца, мгновенно испарились за угол. Он подавил острое желание нагнать и одарить парочкой пинков всю стаю.
Другими происшествиями округа не грозила — разве что ждать подвоха от двух девочек, бурно обсуждавших какие-то наклейки, сидя на постеленной на траву куртке.
«Пора к психиатру», - вздохнул он про себя.
Когда ночной страх отдалялся, приходил дневной — страх себя, тихий ужас того, что в один прекрасный день проснешься в дурке, или — что хуже — вообще не будешь способен понять, где проснулся... Неожиданно всплыл в памяти вчерашний Кафка; человек, который проснулся тараканом, ничуть не хуже человека, проснувшегося крысой... Волочащийся сзади голый хвост... Острые зубки... Серая свалявшаяся шерстка... Блохи... Маленькие бессмысленно-злые глазки...
Затошнило так сильно, что Игорь едва сдержался. Отбросил недокуренную сигарету, рванул воротник так, что отлетела пуговица.
Отпустило быстро, но все тело вдруг покрылось холодным потом и затряслось мелкой дрожью.
«Крыса... Чертова тварь! - подумал он. - В детстве меня, что ли, крысой напугали? Может, я какой-нибудь латентный зоофил, или как там это по-научному? Может, к психоаналитику сходить? Тьфу, пропасть...» Мысль неожиданно показалась гениальной — все просто, в детстве напугали крысой, когда гостил у бабки в деревне. Забылось. А ту вдруг через тридцать лет неожиданно приснился кошмар с крысой. Потом повторился. Потом еще раз. И наконец — здрасьте, я новый кандидат в психушку...
Слава богу, что не змея и не паук. Крыса хотя бы млекопитающее... Кажется.
Нервно сглотнув и зыркнув по сторонам для порядку, Игорь скрылся в здании школы.

К вечеру установилась такая погода, что захотелось плакать. Дождя не было, но гнусный сентябрьский холодок забирался под куртку и тихо ползал там, вызывая мурашки и мелкую, противную дрожь во всем теле, а мысль о том, что надо идти домой и хотя бы прибраться в квартире и вымыть недельные залежи посуды, вызывала легкую тошноту.
Он глянул на часы — было всего полседьмого вечера. Сходить, что ли, в кино? Игорь взглянул на часы еще раз, на сей раз обратив внимание на число, и плакать захотелось еще больше.
-Happy birthday to you...- тихо пропел он сам себе и вздохнул. В кино идти расхотелось. Что за способ отмечать день рожденья — идти в кино? Так русские люди не поступают. Русские люди пьют водку. А если русские люди не хотят водки, то пьют пиво.
Решив остановиться на пиве, Игорь неторопливым прогулочным шагом направился к остановке и встал, глазея на витрину с полутора десятками различных сортов пива, половину из которых никогда не пробовал. Мысли рассеянно витали, перескакивая с пива на выпускной школьный вечер, который казался ему веселым приключением, пока продолжался, и показался диким кошмаром впоследствии, и вовсе не из-за сильного похмелья. Сейчас он вспоминал его с каким-то даже спокойным удовольствием, как можно вспоминать хорошую драку, в которой морду набили всем, но победа осталась все равно за тобой.
Пили тогда пиво, пиво и ничего, кроме пива, как торжественно пообещали родителям. Но сколько!.. Дело было на базе отдыха неподалеку от города, на одном из небольших местных озер, и, ясное дело, почти без присмотра. Четыре зорких наставнических ока (физкультурник и математичка) уединились где-то на берегу для возвышенной беседы о косинусах и нормах ГТО, а милые юные чада вытворяли все что вздумается. Вначале все было тихо-мирно и тянуло не более чем на пятнадцать суток за мелкое хулиганство вроде хорового исполнения матерных куплетов про любимых учителей (половину из них сочинил сам Игорь, это здорово подняло его статус среди одноклассников, а на празднестве — и среди гостей, приятелей одноклассников). Чуть позже, выпив еще значительное количество пива, стали играть в «бутылочку», а еще спустя некоторое время — в «дурака», но на раздевание. Нижний предел не устанавливался, а поскольку в июне еще довольно холодно, раздетые и полураздетые проигравшие стали сбиваться в кучки, чтобы погреться. Игорь, к своему радостному и гордому изумлению, оказался весьма популярен как грелка, и скоро уже держал в объятиях двух абсолютно голых девиц — одноклассницу Валю и двоюродную сестру одного из выпускников то ли Арину, то ли Ирину, которая к тому времени практически лыка не вязала от выпитого пива; а рядом строили глазки еще две девушки, еще не совсем раздетые, зато уже очень хорошие.
То ли Арина, то ли Ирина вскоре испарилась с кем-то из гостей, полураздетые девицы переместились в угол и стали строить глазки друг другу за недостатком лиц мужского пола, а Валя, загадочно сияя глазами и кутаясь в плащ, пригласила его посмотреть на красивую полянку в лесу, изумительную в лунном свете.
Дальше все покатилось по известному сценарию: полянка, луна, нерешительный поцелуй, сброшенная на траву одежда... Строгая отличница Валя оказалась девушкой без комплексов и предрассудков, к тому же явно не новичком в подобных делах, но несмотря на это, никакого особого удовольствия Игорь не получил — может, потому, что был здорово пьян к тому времени, а может, потому, что рассчитывал на нечто значительно большее. Однако он все равно был доволен столь откровенным женским вниманием... Дурак.
Утром он тоже ничего не заподозрил. Добрая Валя на горизонте не наблюдалась, и Игорь в безоблачном, как утреннее июньское небо, настроении, направился на электричку, попутно созерцая разбросанный мусор и особо посмеявшись над натянутым на горизонтальный сосновый сучок презервативом.
Через три дня смех едва не обернулся слезами, когда Валя заявила родителям, что ее изнасиловал одноклассник. Игорь живо слинял из дома, предупрежденный приятелем, что валин интеллигентный папа движется в направлении его дома с твердым намерением набить морду. Разъяренный родитель наткнулся на пьяного отчима Игоря, который совершенно не понял смысла наездов, зато сам наезд воспринял на свой счет и ответил соответственно — спустив злобного гостя с лестницы.
История разрешилась просто. Валин папа, светясь фонарем под глазом, потащил упирающуюся дочь к врачу «на экспертизу», в ходе которой выяснилось, что скромница-дочка уже на втором месяце беременности, каковую, скорее всего, она рассчитывала таким образом легализовать и оправдаться в глазах родителей. Протрезвевший отчим похлопал Игоря по плечу, поздравив с успешным вступлением в мужские ряды, пусть и посредством такой б... то есть бабищи, а мать поджала губы и сказала, что подобные инициации до добра не доводят, но, впрочем, теперь, быть может, сын начнет получше приглядываться к женщинам и будет обходить подобных стерв десятой дорогой.
Пришлось пообещать...

Он уже почти сделал выбор между дорогим и понтовым пивом и дешевым и простым, когда кто-то довольно грубо толкнул его в плечо. Игорь сделал зверскую физиономию и повернулся, собираясь если не начистить хаму сковородку, то хотя бы обматерить, но тут же удивленно поднял брови:
-Витька!
-Привет, Игореха. Я уж думал, не узнаешь... Да, с днем рожденья тебя!
-Надо же, я и сам уже забыл, а ты помнишь.
-Еще бы! У меня ж абсолютная память на числа. Помнишь, я вечно был ходячим телефонным справочником... Как празднуешь?
-Да я сам только сегодня вспомнил. Так что никак...
-Ну ты, блин, даешь! - изумился Витька. - Тогда пошли ко мне. Там приятели мои приехали стопом из Питера — это у них типа свадебное путешествие... Ну и друзья всякие, всего человек десять. Богема...
Последнее слово он выговорил с явным удовольствием.
-Ага, и ты за пивом пошел.
-Вообще-то за водкой. Но если хочешь, могу взять и пива. Мымрик его тоже любит.
Игорь не стал уточнять, кто такой Мымрик, и кивнул. Витька всегда был хипом, любил тусовки и всякие сборища, особенно пиво-конопляного типа, с обсуждением музыки типа БГ и литературного творчества типа митьков. Сам Витька творческой личностью не был, а потому указанных личностей вдвойне обожал, привечал и пивом поил, и вокруг него вечно болталась толпа голодранцев в нестиранной месяцами одежде, фенечках и с неизменно драными джинсами.
Игорь все же полагал, что праздновать день рождения лучше в такой компании, чем в никакой, да и Витька ему нравился, а вонючие хиппи весьма забавляли, если, конечно, зажать нос. Он отключился от увлеченной болтовни однокашника и бодрого звяканья бутылок в сумке, и погрузился в горьковатую пасмурную осень — и воспоминания-образы окраины детских и подростковых лет. Тогда это был уютный райончик, где шпану можно было увидеть раз в месяц, в праздник, и то если очень тщательно искать, где было море нахохлившихся голубей, множество луж, в которых не плавали еще пластиковые обертки от всего на свете, и почти не было машин — а особенно этих мерзких иномарок противного дизайна, у которых даже из выхлопной трубы понты торчат. А от тихой черемуховой окраины остались только гаснущие постепенно воспоминания и — изредка — сны...
И острое до раздражения желания взять автомат, много-много взрывчатки и навести, наконец, порядок.
Он чувствовал себя потерявшимся между временами, как многие, многие еще. У него не было столько прошлого, чтобы жить в нем, и он не понимал этого нового будущего, которое было теперь реальностью.
«Чтоб тебе жить в эпоху перемен...»
Это — свобода?
Стаи безмозглых гопников, покуривающих в подворотнях и грабящих всех подряд, это — свобода?
Наркоманы и дебилы, бомжи-алкоголики, всяческие уроды всех мастей и размеров, это — свобода? «Новые русские» с замашками дебилов, гопников и наркоманов, может быть, тоже свобода?
Игорь был достаточно умен в еще очень глупом возрасте, чтобы не обрадоваться и не запрыгать от того, что «у нас теперь гласность» и можно свободно материться на всех углах не оглядываясь через плечо. Он чуял, что не все будет так хорошо. Не то чтобы пионеры представлялись ему чем-то лучше скаутов, но... все-таки ведь лучше наркоманов и бандитов? Лучше...
Свободы?

Они протопали через вытоптанный газон к подъезду. Витька нажал код и с трудом пролез в дверь; сам он был скорее худой, но раздувшаяся от бутылок сумка на боку делала его чуть ли не втрое шире. Они влезли в лифт. Слегка попахивало мочой и дешевым куревом; на стене чем-то черным был нарисован мужской половой орган более чем внушительных размеров в полной боевой готовности, а чуть дальше — несколькими быстрыми линиями — фигурка обнаженной женщины. Под органом была надпись: «Это мой».
-Ты чего такой мрачный? - спросил Витька, прервав молчание.
-Работа заела. Я охранник в школе.
-Да ну-у? В нашей, что ли?
-Слава богу, нет... У тебя там много народу?
-Я ж говорил — с десяток. Маленькая уютная компания.
-«Маленькая».
-Кому как...
Лифт с шипением открылся, явив глазам панораму росписей витькиной лестничной клетки — стиль был более чем узнаваем благодаря «гравюрам» в лифте.
-Что это у вас тут за юный талант? - спросил Игорь, с любопытством обозревая стену. С одной стороны, все это выглядело довольно смешно, с другой — более чем грустно.
-Не такой юный, как тебе кажется, - ответил Витька, копаясь в сумке в безуспешных попытках вытащить ключ из-под бутылок. - Это сосед из двадцать седьмой. Ему уж, поди, за полтинник перевалило...
-Крыша-то у него на месте?
-Не уверен...
Витьке наконец удалось подцепить ключ, и они поспешно просочились в квартиру. Стояла подозрительная тишина.
В тишине вкрадчиво плыли звуки музыки. Игорь без труда узнал «Dead can dance» — «Within the realm of a dying sun»; он сам слушал в свое время этот альбом, лет так семь назад, и слегка удивился — он искренне полагал, что все современные хиппи перешли на «Мумий Тролля» и «Земфиру», ну, на худой конец, на «Сплин», хотя он считал, что плохо разбирается в современных подделках под рок. А тут такое старье...
-Можешь не разуваться, - кивнул ему Витька, но Игорь все-таки разулся.
-Пи-и-во-о! - завопил чей-то голос, услышав их голоса. В зале радостно заерзали; Витька звякнул сумкой о стол. Игорь тихо вошел следом.
Разношерстная компания сидела частью на диване, частью на полу. В воздухе плавал дым, судя по запаху, не только сигаретный.
-Это Игорь, - представил его Витька. - Слева направо, по кругу: Мымрик, Лайна, Джоник, Баклан, Корвин, Ила, Марго, Аня...
-Кончай, Витька, познакомимся в процессе, - махнул рукой Джоник. - Что за формальности, в самом деле!
Он подвинулся на диване и ткнул пальцем в место рядом с собой. Игорь сел, прихватив из сумки бутылку пива, забыв, правда, открыть.
-Ты, похоже, нечасто бываешь в подобных компаниях, - вполголоса сказал Джоник.
-Бывал пару раз... Буду очень благодарен, если ты напомнишь мне сценарий.
Джоник усмехнулся. У него было лицо, располагающее к себе с первого взгляда, в основном потому, что не вызывало никаких опасений и зависти. Он был необычен, но не красив в общепринятом смысле — невысокий парень лет двадцати пяти — тридцати, небрежно одетый, с лохматой головой. Улыбается.
-Ну, в общем-то все обычно. Вначале все пьют, слушают музыку и курят травку, иногда бывает чего покруче, но редко. К тому же, здесь это невежливо... Потом расползаются по углам мелкими компаниями для беседы, не прекращая приема алкоголя и каннабиса. Часам к четырем-пяти утра большая часть засыпает или расходится по домам, а меньшая, кто еще в силах, делится на пары, как правило, разнополые, и занимают любой угол в любом помещении с выключенным светом. Замечать их так же невежливо, как публично колоть героин. Примечание: правило касается только этой квартиры... Ах, да. Наутро, за неимением денег, опохмеляются чаем. Приносить пиво не то чтобы невежливо, но на тебя вылупятся так, точно у тебя выросли рога и хвост...
-Похоже, ты в курсе местных порядков, - хмыкнул Игорь, почувствовав вдруг острый укол симпатии к этому непонятному парню.
-Часто бываю... К тому же, я психолог. Чего напрягся? Боишься психологов? - ехидно спросил он. - Я нестрашный психолог. Мучаю только мазохистов...
Игорь с подозрением уставился на него. К психологам и психологии он испытывал болезненное любопытство, в основном потому, что подозревал в них некую мистическую власть над человеческими душами, которой не понимал. Он мельком глянул вокруг и заметил, что сидевший рядом темноволосый человечек в очках на резинке с любопытством прислушивается, не переставая строчить что-то в замусоленном блокноте.
-Не боюсь. Интересно просто... Никогда не был лично знаком с настоящим психологом. — Это прозвучало несколько презрительно, и Игорь поспешно спросил: - А можно, м-м... пример, так сказать, ремесла?
Человечек в очках хрюкнул, а Джоник скорчил совершенно детскую рожицу. Игорь почувствовал себя белой мышкой в лабиринте с кошками и лаборантами.
-Пророк, не совершивший чуда. Шерлок Холмс, не раскрывший ни одного преступления. Я имею диплом по этой специальности, но у меня хватило ума не пытаться устроиться на такую работу... Проще говоря, это мое хобби. Что до демонстрации примеров... Игорь... Ну представь себе, что я прищуриваюсь и говорю тебе, или там вон Баклану, что у тебя, мол, всякие комплексы, что у тебя гомосексуальные склонности, которых ты стесняешься, что ты все время боишься, что тебе откажут, а потому и к девушкам тоже подойти боишься... Что-нибудь по поводу твоих детских страхов и комплекса неполноценности... Скажи, ты после этого меня сильно любить будешь? Знаешь, одно дело — когда ты приходишь к врачу, и совсем другое — когда тебя под лупой рассматривает собственный приятель.
Игорь промолчал, надеясь, что не сильно изменился в лице, и длина волос достаточная, чтобы прикрыть слегка потеплевшие уши. Как можно, метя пальцем в небо, попасть не в бровь, а в глаз... Но обидеться не смог. Как ни странно. Баклан, сидевший рядом, слегка ухмыльнулся. Видно, не страдал комплексами, гомосексуализмом, и не боялся девушек. У него был такой вид, как будто он вообще ничего никогда не боялся.
Джоник повел плечами и тряхнул лохматой головой. Он весь был какой-то ловкий, как какая-нибудь ласка или куница, и совершенно неправильный. Если бы Игорь смог сформулировать свое ощущение, то сказал бы, что этот человек не нарушил нормы и социальные рамки, а оказался вне их. Он попытался примерить на Джоника обычные в обществе образы Настоящего Мужчины, и у него ничего не вышло. Его собеседник никак не вписывался в роли Крутого Мужика, Веселого Парня, Благородного Аристократа или Соблазнителя, а так же им подобных.
-Если ты сейчас думаешь, не педик ли я, - Джоник коротко глянул на него. - То нет. Не педик. Но если бы и был, то я бы по этому поводу не сильно-то беспокоился.
-Не сомневаюсь, - пробормотал Игорь, хотя на самом деле сильно сомневался, можно ли быть педиком и не стесняться этого, находясь в своем уме.
Разговор как-то неприятно перестал напоминать нормальную мужскую беседу, на которую и с самого начала был не очень-то похож. Игорю казалось, что ему на что-то намекают, и как-то даже не хотелось гадать, на что. Он извинился и спросил, где здесь разрешается курить.
-Где угодно, - хрипло ответил Баклан, демонстрируя сигарету в руке. - Но обычно — на кухне.
Он снова хихикнул. Игорь почувствовал легкое недоумение по поводу его манер и внешнего, очень неряшливого, вида. В самом деле, не каждый низкорослый человечек будет улыбаться во всю пасть, когда в ней не хватает половины зубов, и носить мешковатую темную одежду, зная, что она делает его еще ниже ростом и неопрятнее.
Игорь встал и поискал на столе открывашку. Ее не было, и он привычно открыл свое пиво ключом. Ему уже порядком надоело вертеть бутылку в руках, но стаканов не было и в помине. Прихватив из кармана куртки пачку сигарет, он вошел в кухню.
Там сидело достаточно много народу, чтобы можно было не извиняться за прерванный тет-а-тет, и он спокойно устроился на подоконнике с пивом и сигаретой.
Света почти не было, не считая широкой полосы, падавшей из коридора, и он толком не мог разглядеть лиц, но нескольких припомнил благодаря вежливому Витьке, который успел их представить.
Мымрик сидел в самом темном углу на табуретке, на коленях у него была девушка — очевидно, жена. Оба курили. Молча.
Сидящая за столом — или рядом с ним — троица была освещена лучше, и Игорь опознал Корвина, Илу и еще нежного нескладного юношу, которого не успел представить хозяин. Несмотря на полутьму, он отметил, что Ила — вовсе не юное создание и на самом деле ей уже за тридцать, хотя слегка глуповатое выражение на лице никак не дает ей казаться зрелой женщиной. Она любопытно глянула на него, а Корвин сказал:
-Приятно познакомиться. Витька тебя представил, кажется, но я прослушал, извини.
-Ничего, я тоже всех не запомнил... Игорь.
Он поставил пиво и протянул руку Корвину. Тот пожал ее, едва не заставив Игоря поморщиться — пальцы мнимого желязновского «принца» были не то чтобы нежными, но какими-то неуверенными, и это заставило его еще раз взглянуть на нового знакомого, уточняя, не произошло ли какой ошибки с определением принцевского пола.
Лицо Корвина было аккуратно выбритым и, несомненно, мужским, хотя и наводило на мысль о том, что этот человек не совсем честный, возможно, даже до подлости. Он имел вид классического рок-неформала, которого потребность поддерживать имидж «сильного» довела до изнеможения, поскольку в глубине души он быть сильным не желал, а признаться себе в этом стеснялся. Впрочем, загадочную Илу это то ли не смущало, то ли она была достаточно глупа, чтобы не замечать этого.
-Корвин.
Вслед за ним протянул руку нескладный юноша.
-Хурин.
Игорь неуверенно пожал еще одну нежную руку, не зная, как понимать услышанное. Наблюдательный Хурин заметил его смущение и спросил:
-Ты Толкиена читал?
Игорь кивнул, все еще не понимая, причем здесь сказка о хоббитах.
-Илона, - кокетливо представилась дама и он с ужасом подумал, что будет делать, если она сейчас протянет ему руку для поцелуя... Испуганное сознание нашло выход в том, что пальцы быстро выхватили из пачки сигарету, занимая руки. Оставалось лишь понадеяться, что это выглядело не слишком невежливо. - Или Ила. Можно леди Ила.
Теперь было хотя бы понятно, под кого она пытается косить, хотя на леди она походила как девица из коровника, стянувшая с веревки платье купеческой дочки и красующаяся в нем перед крестьянами-родственниками. Теперь она, кажется, пыталась произвести впечатление на нового самца, играя роль этакой светской хозяйки.
-У нас здесь небольшая творческая тусовка... Правда, сейчас это немодно, - она скорчила презрительную гримаску, очевидно, в сторону современной моды. - Я вот например...
Она начала изображать подобающее смущение, но тут некстати вмешался Корвин:
-Ты водку будешь? - он кивнул на ополовиненную бутылку и расставленные рядом пластиковые стаканчики.
-Да нет, я пока пиво... Завтра на работу, все-таки. Если я и буду невыспавшийся, так хотя бы не очень с похмелья.
Это было вранье, завтра он не работал, но пить водку в такой компании не очень-то хотелось.
-Кем ты работаешь? - тоном следователя спросил Хурин. При его нежном лице и тощей юношеской фигурке это прозвучало малость с претензией, но Игорь уже почти привык к атмосфере дурдома, царящей вокруг, и не обратил внимания.
-Охранником в школе, - признался он. - Зарплата небольшая, зато и работа нетрудная...
-О-о, - округлила глаза Илона. - У меня...
-Так о чем это мы? - снова перебил ее Корвин. - Так вот, мы тут все немного творческие люди. Я, к примеру, музыкант и сейчас занимаюсь раскруткой своей новой группы. «Морнинг Стар». Может, слышал?
-Кажется, была какая-то песня с таким названием, - неуверенно сказал Игорь.
Корвин посветлел лицом и радостно закивал.
-Ну да. Мне понравилось слово «стар». Ну, знаешь, звездно звучит... А тут под носом такое названьице.
-А в суд не подадут?
-Шутишь, - отмахнулся Корвин. - Кто? Да и название не настолько оригинальное, чтобы можно было доказать, что мы его украли. Это, знаешь, проще, чем что-то свое придумывать, и, в конце концов, «Deep Purple» тоже так же сделали.
-По-моему, это их не красит...- пробормотал Игорь себе под нос, но Корвин не особенно слушал.
-Мы тут в противовес всяким пошлым группам вроде «Каннабис Рэйвен» или «Подвала», или даже более известных, типа Калугина... Они слишком мягкие, я бы сказал, пошленько мягкие... А мы играем тяжеляк! Не всегда свое, понятно, но можно, взять чье-нибудь, и, к примеру, перевести... А лучше, чтобы кто-нибудь уже перевел. Я, к сожалению, не очень силен в английском.
-А как же ты тогда пишешь название собственной группы? - с плохо скрытым ехидством спросил Игорь. К счастью, Корвин был уже достаточно пьяным, чтобы воспринять это серьезно.
-Смотрю в словаре... Правда, один раз мы написали афишу, сделав две ошибки в одном слове...
Игорь едва не спросил: «В слове «Star», разумеется?», но вовремя сдержался и вместо этого отхлебнул пива.
-...Пока дела идут не очень активно. Ну, знаешь, настоящему таланту всегда трудно пробиться...
-Согласен, - подал голос Хурин.
-...Если есть возможность сделать концерт или играть в баре, то появляется конкуренция типа взять нашу нетипичную, без преувеличения, группу, или каких-нибудь более попсовых «каннабисов»... Я просто занимаюсь музыкой довольно долго, и успел заметить некую закономерность...
Ила, слушавшая его слегка приоткрыв рот, кивнула и сказала:
-Ага. У меня отец был тоже музыкант. В свое время он был лучшим баянистом города, концерты давал... А пробиться не мог из-за всяких бездарностей со связями.
Хурин пожал костлявыми плечами и внушительно сказал:
-Вот почему я предпочитаю выносить свое творчество исключительно на суд узкого круга своей тусовки. Ну, может, не такого уж узкого, но не широкой публики, которая подчинена разлагающему влиянию масс-медиа.
-Ну, тусовка...- наивно-презрительно вздохнула Илона. - Это же несерьезно. Они же в этом совершенно ничего не понимают. Все эти глупые тусовочные песенки под ненастроенную гитару. Они восхищаются даже полной...
Она произнесла слово, которое никак не пристало произносить настоящей леди, и удовлетворенно приоткрыла рот. Игорь заметил, что в верхней челюсти у нее не хватает одного зуба, и ответил слегка двусмысленно:
-Ну да. Если уж даже Шура без зубов и без голоса сумел пробиться, то вы-то уж точно заслуживаете славы.
К его удивлению, это как-то воспринял только Хурин, ухмыльнувшись и коротко глянув на соседей, а Корвин и Илона не только не обиделись, а даже благодарно посмотрели на него. Похоже, они уже были достаточно пьяны, или просто мало обращали внимание на чьи-то слова, кроме своих. Игорь мысленно поставил Хурину пятерку за чувство юмора, хотя малость сомневался, что странный юноша отреагировал бы так же, если бы воспринял эти слова на свой счет.
Он взглянул на свои руки и обнаружил, что все это время бессознательно мял сигарету. Мысленно вздохнул, бросил ее в пепельницу, вытащил новую и закурил.
-Можно? - кивнула на пачку Илона.
-О. Конечно.
Наступило молчание, изредка прерывавшееся неразборчивыми тихими фразами Мымрика и его жены, все так же сидевших в углу.

Так вот случается. Ты садишься и пишешь, пишешь, пишешь, как запойный алкаш, не в силах оторваться от бумаги или от клавиатуры, а потом отворачиваешься, накрываешь рукопись газетой или выключаешь компьютер, и — все. Бросаешь на середине.
Боже мой, как же потом трудно взяться за это снова! Образы и чувства куда-то пропадают, а как это можно писать без чувства... Никак. Я не знаю, как. Наверное, можно — кто-то ведь пишет всю эту муторную фантастику, которую потом непонятно зачем печатают. Мыло. Мыловарня...
А потом читаешь с удивлением и думаешь — куда же, блин, подевалось все то, что так ясно виделось между строк? А вот нету его. Пропало.
И в голове заводятся какие-то крысы, которые чахнут над бумажками, как скупой рыцарь над сундуком, и ты никак не можешь их оттуда выгнать. Может, в этом все и дело? И никакая это не крыса, которой напугали в детстве, а просто-напросто неродившийся текст, который разлагается в голове, как труп.
Все люди, наверное, что-то такое думают, что можно бы, вроде, записать. Но у всяких там паразиты — как микробы, прочихался и забыл, а по мне уже крысы ползают. Мерзость... И ведь не получается просто бросить все и забыть нафиг. Ведь пробовал, мучался. Нет, не выходит. Прет наружу, как из выхлопной трубы; заткни — взорвешься.
Может, плохо пробовал? И все эти пробы — просто очередной дешевый пафос, который графоманы всех времен и народов называют «муками творчества»? Встречал я много теток, которым это подле чувство никак не даст спокойно спать и варить вечером хавку мужу. Тянется рука к бумажке; шлеп по пальцам! — ан нет, все равно тянется. И ведь не растет кукуруза на северном полюсе, вот хоть ты тресни, хоть в лепешку разбейся — ну не растет!
Так ведь как так не растет? Ну хочется же ведь, чтоб росла! Надо, чтоб росла! А не растет.
Вот так и появляются всякие растительные уродцы. А бедный автор или авторша с видом непонятого мичуринца бегает по редакциям и всяким друзьям, которых от этого незрелого плода уже наизнанку выворачивает, и старательно запихивает...
Ну скажите мне, что это здорово. Ну скажите, ведь так хочется слышать! Да знаю я, что дерьмо, так ведь это я знаю! А скажет кто-нибудь что-нибудь нехвалебное... Так сразу в морду. Развод и тумбочка между кроватями. Слова с такими друзьями больше не скажу — какие же это друзья такие — слишком честные? Это когда враги честные — это хорошо, сразу видно, что у них на уме. А честные друзья — не приведи бог! И как так в сорок лет не красавица? Это у меня — лысина неправильной формы?! На себя посмотри, урод! И мне-то над стилем работать надо? Да я над ним уже десять лет работаю, и что ж теперь — не судьба? А ты сам такой, вторую неделю работу найти не можешь и пиво пьешь поганое... И вообще рожу свою больше ко мне не показывай. Англичане не зря говорят — любишь меня, люби и мои писульки... То есть собаку, конечно. А что, разве я что другое сказал? Уши не надо компотом мыть...
И я — такой? Не хочу. Вот просто не-хо-чу. Повешусь на бельевой веревке с балкона соседям на радость. Встаешь с утречка, включаешь «На-на» послушать или там Киркорова, и только на балкон покурить... А там сосед висит. И язык синий высунут...

Игорь думал примерно так, стряхивая пепел в блюдце с укорачивающейся сигареты. А может, и совсем не так, но в голове у него вертелось что-то примерно похожее. Сизые дымные полосы гипнотизировали; неожиданно захотелось спать.
Он заметил, что Илона то и дело скашивает на него глаза, хотя говорит вроде с Корвином, но вслушиваться не стал. Ему представлялось, то так называемые «неформальные тусовки» должны состоять в основном из подростков, а здесь компания была более чем взрослая... Хотя по разговорам это невозможно было понять. Правда, он не вполне представлял, о чем же могут говорить в творческой тусовке кроме литературы и музыки, но тут все выглядело как-то... несерьезно, что ли.
Игорь все же неплохо знал литературу, но совершенно не представлял себе литераторов; слушал музыку, но о жизни музыкантов узнавал только из телепередач. Сам он не считал себя литератором — скорее графоманом, что ж, каждый находит удовольствие в своем. Может быть, это даже не было удовольствием, скорее хроническим ноющим зудом — что-то чесалось в нем, заставляя брать в руки бумагу и ручку, а затем накрывать рукопись газетой, чтоб не тошнило. Он подозревал, что это с ним от одиночества — надо же чем-то занимать свое время и жаловаться кому-то, а бумаге не стыдно. Хотя кто его знает, каково там бумаге...
В кухню вошла женщина, которую Игорь заметил в комнате среди прочих гостей мельком. Выглядела она обычно, но необычно... Не успел он удивиться этому, как понял: просто она ничем не напоминала хиппи, скорей уж деловую женщину. В пальцах была зажата длинная тонкая сигарета.
Расторопный хвостатый Корвин сообразил щелкнуть зажигалкой, а Игорь опять выругался про себя. «Плохой из меня Казанова», - подумал он. Он знал за собой, что склонен скорее просто пялиться на женщин, чем оказывать им какие-то знаки внимания, потому что редко мог угадать, когда красавица поцелует, а когда даст по морде. Поэтому красавицы иногда соблазняли его сами, ибо сопротивляться им он не решался тоже.
Женщина кивнула Корвину и пристроилась у подоконника спиной к окну по соседству с Игорем.
-Давно не бывала у Витьки, - спокойно сказала она, затянувшись. - Поэтому никого не знаю. Я Марго.
-То есть... Маргарита? - спросил Корвин заинтересованно.
-Нет. У меня на самом деле другое имя. Марго — мой творческий псевдоним. Когда-то был.
-Стихами увлекались? Кстати, меня зовут Корвин. Тоже, так сказать, творческий псевдоним.
-Леди Ила, - без особого энтузиазма представилась Илона.
-Хурин.
Игорь промолчал. (Очень приятно, царь. Царь. Очень приятно...). Просто четвертым быть не хотелось. На «Хурина» Марго никак не отреагировала, и он сделал вывод, что у нее очень крепкие нервы; или может просто она знает, что имеется ввиду, получше него.
-Стихами, стихами... Глаза б мои их не видели.
-Что так? - удивился Хурин.
-Я уж шесть лет в «N-ском Апокрифе» работаю, - сказала она так, как будто это должно все объяснить. Потом добавила, заметив в их глазах то кислое выражение, каким люди пытаются выразить понимание, когда на самом деле ничего не понимают: - В журнале.
Игорь как раз про него знал и даже одно время покупал, удивляясь, откуда редакция ухитряется добывать самые новые рассказы всяких известных дядек. Потом обнаружил, что рассказы были большей частью старые и прочно забытые, и удивился еще больше. Они публиковали все подряд, даже переводы с европейских языков, сделанные студентами местного ВУЗа.
Услышав про журнал, публика оживилась. Ила от любопытства приоткрыла рот, а Корвин возбужденно заблестел глазами; спокойнее всех оказался Хурин. Игорь мысленно добавил ему еще пару баллов за самообладание.
-Вы б посмотрели, что туда местные графоманы приносят, - она махнула рукой с зажатой между пальцами сигаретой и вздохнула. - А потом еще каждый требует объяснить, почему мы не желаем печатать именно его рукопись! Да потому и не желаем... За последние два года я видела только пять нормальных авторов из местных, кстати, скромней всего себя ведут... А, ладно! - она опять махнула рукой. - Мне работа еще на работе надоела, чтоб еще ее на отдыхе обсуждать.
Корвин даже растерялся от такого, а Игорь от неожиданно напавшего веселья фыркнул прямо в горлышко пивной бутылки. Марго бросила на него короткий взгляд, наполненный смесью легкого удивления и любопытства.
-Я Игорь, - воспользовался он случаем. - Витькин одноклассник.
-Не журналист, случайно? А то не вижу что-то благоговения, коему должно охватывать обывателя при разговоре о чем-нибудь публично-печатном...
-Нет. Я охранник в школе. А тут вдруг, знаешь, представил, что прихожу с работы в гости — а там все о детях и о детях...
-...Из чего следует, что детей у тебя нет. А по отсутствию загнанности во взгляде заключу также, что ты не женат...
-А ты не замужем, если говоришь такое потенциально холостому мужчине.
-Один — один, - резюмировал Хурин вполголоса.
Игорь пригляделся к ней и понял, что на самом деле она гораздо моложе, чем кажется — Марго было вряд ли больше двадцати пяти лет, а скорее, меньше. Косметика делала ее старше, равно как и манеры светской дамы, причем он ни на секунду не усомнился, что это специально. Глаза у нее были серьезные, можно сказать — мудрые, хотя в возрасте до тридцати пяти, по мнению Игоря, женщине рано еще было заводить себе мудрость, хотя бы чтобы не портить жизнь окружающим, у которых нет такого приобретения.
Удивительно, но у него тут же напрочь отшибло всякое желание строить ей глазки и похваляться мускулами, и он порадовался, что не успел сделать какую-нибудь глупость в этом роде. Корвин, однако, в глаза ей не заглядывал, а потому продолжал болтать громче обычного, ругая бездарных «Каннабисов» и нахваливая собственный проект, уникальный и гениальный. Полуприкрыв глаза, его слушал Хурин, да еще Мымрик отпускал краткие комментарии, весьма смешившие его жену.
Корвин, сидевший в противоположном углу, этого не слышал, а, продолжая разливаться соловьем, то и дело скашивал глаза на Марго. Игорь абсолютно точно знал, о чем тот думает, потому что иногда сам ловил себя на похожих мыслях: вот, сейчас я произведу неизгладимое впечатление на эту тетку, а она заинтересуется моим проектом, а потом напишет про нас в своем журнале...
Ила заметила, что внимание кавалеров отвлеклось на другую особу, и слегка «окислилась», как это иногда называли острые на язык школяры. Похоже было, что еще пять минут — и «леди» пойдет подыскивать себе более интересную компанию.
С какого-то момента Марго тоже начала слушать занимательную историю злоключений молодой суперталантливой группы, и Корвина это вдохновило еще больше. Правда, «принц» не видел ее глаз вблизи, а Игорь даже по линии позвоночника догадался, что выражение глаз у нее сейчас должно быть если не ехидное, то по крайней мере не серьезное. Чтобы не обострять ситуацию, он тихо проскользнул в коридор, а затем в зал, где небольшая компания насиловала магнитофон, а остальные обсиживали диван или пили в углу водку. Какая-то парочка уже целовалась.
Магнитофон хрипел динамиками и выдавал непонятные звуки, а со стороны «насильников» раздавались азартные возгласы:
-Засунь ему в пасть... Что, неужели раньше этого никогда не делал?
(хр-р... иау! х-ввв...)
-...а теперь протри головку... Да не колесико! Хотя его тоже можно...
(у-ввауу!!! Хх...)
-...дальше просунь... Так не достанешь... Нет, дай лучше я!
-Что ты делаешь, сначала головку опусти! Тоже мне, мастер...
(...гг-гр... и-ии!)
-Ну, вроде все... Давайте.
Они расступились, и до Игоря наконец дошло, чем они были заняты.
-А что они, кстати, делают? - спросила его какая-то девушка прокуренным голосом.
-Головки чистят... Да все уже, - ответил он. -Правда, я не думаю, что этой китайской технике это поможет. У этих магнитофонов с самого рождения звук отвратный.
-А что ты хочешь? - спросил Витька откуда-то из-за спины. - Я его пятнадцать лет назад купил.
-Врешь. Пятнадцать лет назад ты его только в Китае купить и мог. Если он в самом деле китайский, - это был какой-то молодой человек с явной примесью монголоидных генов.
-Ну, десять... Какая, блин, разница! Ты, Коря, умный больно. Бесплатному магнитофону в зубы не смотрят, так что скажи спасибо, что хоть это есть. А то на чем бы ты свою этническую музыку слушал?
-А я ничего и не говорю, - обиделся тот. - Это вообще не я сказал. У меня плеер еще хуже...
У стола завязался оживленный спор, чего бы такое послушать. Голоса разделились в основном между «Пинками» и Гребнем; с перевесом в два голоса победили «Пинки». Из динамиков поплыла какая-то англоязычная музыка, в которой Игорь без труда опознал Pink Floyd-овский альбом «The Wall».
-Хорошо еще, я догадался запретить сюда приносить попсу и панк, - вполголоса заметил Витька. - Не то бы и это слушали... «Мумий Тролля», правда, разрешаю, не то бы меня дамы съели — есть тут две фанатки Лагутенко...
-Лабуденко, - пробурчал узкоглазый парень.
Прокуренная девушка мрачно покосилась на него поверх стакана.
-Я бы новый магнитофон купил, - продолжал Витька. - Да только сейчас у всех стереосистем колонки минимум на десять ватт... А на меня и так соседи жалуются. Так громкость хоть самой техникой регулируется... А представляешь, что будет, если на максимум стереосистему врубить? Стены рухнут.

Игорь одним глотком допил пиво и глянул на часы — было около одиннадцати. Смертельно не хотелось домой, к неуютным облезлым обоям, меланхолично-депрессивному электрическому свету, старому телевизору и укрытой газетным листом рукописи. Похоже, его «Отделенной Тьме» суждено было погибнуть так же, как и остальным писаниям, почив в безвестности, а заодно и в мусорной корзине. Глядя на это дело со стороны, он временами переставал понимать, чем же в конечном итоге все-таки заняты его персонажи, и чего они хотят от жизни... Беседы ради бесед смотрятся не очень убедительно, а разборки ради разборок — еще и глупо; но что с этим делать, он не знал. Если автору мучительно скучно писать, то каково же тогда будет это все читать?
...Народ уже успел прослушать «Стенку», Гребенщикова и еще какого-то популярного автора, и теперь группа меломанов увлеченно рылась в кассетах. Витька не обращал на их возню абсолютно никакого внимания, и это было отчасти даже удивительно Игорю, который никогда не потерпел бы того, что чьи-то загребущие лапы будут брать и перекладывать его вещи, которым, по его разумению, отводилось вполне определенное место.
За это время пиво появлялось еще два раза, а с ним — и водка. Все держались на ногах, но даже Игорь, который пока даже не пытался приложиться к сорокаградусной, чувствовал себя изрядно навеселе, хотя было ему и не очень весело, может быть. Он встал, собираясь прогуляться в небольшое отделанное кафелем помещение, но сразу же на выходе из комнаты наткнулся на Марго, за которой с забавной пьяной галантностью ухаживал Корвин. Рядом стояла Илона, не то смирившаяся со своей второстепенной ролью, не то разглядевшая в гостье некие собственные выгоды.
Марго сунула ноги в туфли и накинула красивый плащ, явно не китайского производства («Сколько, интересно, поучают сотрудники провинциальных литературных журналов?» - удивился он), изящно, как будто специально это репетировала.
-Ах, Игорь... - она помолчала, а потом сунула ему в руки непонятно откуда взявшуюся визитку. - Вот. И знаешь что, дай-ка мне свой телефон.
Он продиктовал телефон, слегка ошарашенный ролью антилопы на львиной охоте, и предложил проводить.
-Не стоит, я вызвала такси.
Она исчезла за дверью, и Корвин немедленно спросил:
-Вы что, знакомы?
Игорь пожал плечами и что-то буркнул под нос. Он и сам задался уже этим вопросом, поспешно припоминая одноклассников, однокурсников и родителей тех беспокойных школяров, которые носились мимо каждый божий день. Корвин кивнул.
Слава небесам, он был не так глуп, чтобы начать комментировать задницу, ноги и сиськи, хотя в глазах у него мелькали какие-то подобные мысли. Игорь и сам был не чужд женской красоте, но понимал все это в иных категориях, чем одни только безупречные формы. Он, возможно, и не сказал бы, что у Марго были такие уж ведьмовские глаза, чтобы поразить его в самое сердце, но, как гласит народная мудрость, высказанная когда-то кем-то из его одноклассников, удивление — есть половина восхищения.
Он проследовал в царство кафеля и фаянса и провел там некоторое время, читая на стене афоризмы, анекдоты и прочие проявления остроумия, оставленные там до него другими посетителями. Подумал, что если сильно смеяться, то рискуешь облить пол, и перевел глаза к потолку...
С лампочки свисала крыса. Зубы были оскалены, а глаза — вытаращены, и грязно-серая шерсть клочками торчала во все стороны, открывая кое-где проплешины с отвратительными коростами...
Игорь согнулся над унитазом, схватившись за холодную влажную трубу батареи, и пожалел о том, что хотя бы не закусывал. Крыса.
Крыса...

Крыса-крыса-крыса-крыса... Крыса. Крыса! Крыса-крыса-крыса! Крыса!? Крыса? Крыса! Крыса-крыса-крыса...Крыса, крыса... Крыса!
Какой-то безумный голос твердил это на разные голоса, то шепча, то выкрикивая так, что звуки взрывались в голове, рискуя напрочь выдавить глаза, пока он не перестал понимать, что вообще означает это слово. Перед глазами прыгали бурые пятна, будто бы с потолка шел торфяной снег, и хорошо, что ничего не видно, потому что не видно и
крысу-крысу-крысу... Крысу! Крысу. Крысу-крысу-крысу! Крысу? Крысу!? Крысу-крысу-крысу...Крысу, крысу... Крысу!

...Игорь очнулся через короткое время на кафельном полу. Ощупал голову — похоже, над ухом будет шишка, хорошо хоть, под волосами не видно. Он намочил лицо и шею под краном, и с сожалением почувствовал, что хмель из головы улетучивается с угрожающей скоростью. Спать трезвым? Не сегодня... Только не сегодня. Крыса.
Крыса...
Он вышел в полутьму коридора; на кухне никого уже не было. Забытых им сигарет не было тоже, зато под столом валялась пустая пачка.
-Уроды, - буркнул он. - Бивисы и Батхеды. Хе, хе-хе.
Он вошел в комнату и пристроился на подлокотнике дивана, на котором по-прежнему сидел Баклан, задумчиво глядя в свой блокнотик. На другой половине, ближе к столу, обосновались Илона и ее странный рыцарь Корвин. Остальные обсиживали пол, и кто-то, видимо, слинял во вторую комнату — оттуда тоже раздавались звуки голосов.
-Ты чего бледный такой? - спросил полулежащий на коленях у прокуренной девицы Витька.
-Бледный? Не знаю, - соврал Игорь. - Вроде все нормально. А что это у тебя в ванной крыса на лампочке висит?
-А. Это хипари какие-то подарили. Игрушка такая вроде искусственного дерьма... Раньше она даже тухлятиной воняла, химической, правда, а потом выветрился запах-то. «Мэйд ин Чина», что вы хотите... Кстати! Хочешь анекдот про крысу?
Вопрос был риторический, и Игорь сознавал, что скажи он «нет» окружающие воспримут это в лучшем случае как глупую шутку, а потому махнул рукой, надеясь на то, что Витька потеряет интерес к пересказу знакомых уже обществу анекдотов:
-Да слышал я его. Анекдот-то с бородой.
-А я не слышала, - хрипло сказала девица.
-Ну так вот... Приходит один раз мужик к психиатру, и говорит: «Доктор, помогите! По ночам никак не могу выспаться. Каждый раз, когда глаза закрою, вижу, как крысы играют в хоккей. Что мне делать?» Врач ему: «Не волнуйтесь. Вот я вам пропишу таблетки, вечером вы одну примете, и будете спать спокойно без всяких крыс». Пациент ему: «Доктор, а можно я не сегодня таблетку выпью, а завтра?» «А что такое?» «Да ничего, просто у них сегодня финал».
Девица расхохоталась. Игорь выдавил вежливую улыбку и привычным жестом потянулся к нагрудному карману за пачкой сигарет. Естественно, ничего там не нашел, и, чертыхнувшись про себя, спросил:
-Витька, у тебя курить не найдется?
-Нету.
Девица полезла в карман и протянула какую-то всю мятую папиросу:
-Держи и помни мою доброту.
В обычной ситуации Игорь бы очень вежливо отказался, и не только потому, что предпочитал курево с фильтром, но и потому, что бог его знает, что у этой девицы в кармане делается и среди каких таких использованных презервативов там эта папироса валялась. Но сейчас ему было уже наплевать и на гигиену и на принципы, а потому он взял предложенное и, поблагодарив, удалился на кухню.
Вкус табака показался ему каким-то странным и неприятно-резким, быть может, потому, что он не привык к куреву без фильтра, а может быть потому, что все еще чувствовал тошноту и мир казался вообще каким-то неправильным и негостеприимным.
Он курил и глазел в окно, на подмигивающие фарами машины внизу на проспекте. Хотелось ничего. Это было самое отчетливое желание ничего за последнее время, когда все сущее вызывает отчетливую и стойкую неприязнь, которая моментами перерастает в ненависть и желание вырваться из собственной шкуры... Поэтому он хотел ничего, чтобы отказаться хоть на время от своего опостылевшего «я» и погрузиться на тихое уютное дно, где нет ни мыслей, ни слов, ни образов, ни разницы между «мной» и «всеми»... Сон-смерть... Сон-кома.
«Я». Чем больше оно больно, тем большее значение ему придают. Я. В газетах и по телевизору, в сети и на заборе. Я. Пусть хоть какое. Пускай не «я буду лучшим из всех», пускай все будут хуже меня. Я!!! Какая разница! Пусть я и дерьмово делаю свою работу, но пускай остальные делают ее еще дерьмовей меня! Я родился не самым здоровым и мне лень тренироваться — убить всех спортсменов! Как смеют они быть сильнее меня? Как смеют...
Наполеон. Психушка. Диагноз...
Сочувствующие взгляды.
Вежливые продуманные фразы.
...Крыса.

Когда он вошел в комнату под звуки какой-то очередной музыки, первое, на что он наткнулся взглядом, было лицо Корвина. И хотя Игорь и писал прозу уж как лет десять, он вряд ли смог бы легко подобрать подходящий эпитет для того выражения, которое на нем было.
Он видел такие лица два раза: один раз у парня, которого внезапно бросила любимая девушка, а другой раз в деканате у студента, которому только что сообщили, что он отчислен и может идти примерять кирзачи перед весенним призывом.
И, что удивило его еще больше, лицо Илоны не сильно-то отличалось от физиономии ее хвостатого кавалера.
Игорь взял на заметку эту странность, но лезть с вопросами не стал, а подошел к столу и налил себе водки в ближайший стакан. Пиво давно вышло, а продолжать сидеть трезвым среди пьяных он не собирался, тем более что и без того чувствовал себя в этой компании очень странно. Он пристроился на полу рядом с Джоником, не то дремавшим, не то внимательно слушавшим хрипловатые магнитофонные звуки. Как раз начиналась новая композиция, медитативным вступлением своим напомнившая не то «Дорз», не то БГ.

Мы стали играть концерт,
Но на него никто не пришел,
Тараканы спрятались в щель,
Гости сползли под стол.

Мы были на сцене одни —
Солист, барабанщик и бас,
Да клавишник, пьяный в дым,
И некому слушать нас...

И я хотел играть рок,
Басист хотел играть джаз,
И так продолжали — что ж,
Ведь некому слушать нас...

Но где-то летал один,
Косился из облаков,
И был он так стар и мудр,
Что все понимал без слов.

Конопляный ворон,
Конопляный ворон...

Группа заиграла в не то в три, не то в четыре инструмента, он в этом все равно ничего не понимал. Джоник, сидящий рядом, тихо постукивал пальцами по линолеуму в такт ударным. На диване сидел Баклан, отложив свой блокнот, и внимательно слушал.

Мы играли ночь напролет,
И клавишник спал давно,
Басист ушел покурить,
А после свалил в кино,

И мы остались вдвоем
Под тихий гитарный стон,
И под неровный ритм
В окошко влетел к нам он...

Конопляный ворон,
Конопляный ворон...

Мелодия была, конечно, совершенно непохожа на «Дорз»-овскую, но по настроению напоминала «Riders on the storm», и даже голос солиста был похож на моррисоновский. В полном соответствии с текстом куда-то совершенно незаметно пропали клавишные, а затем и бас-гитара, а голос продолжал:

А мы продолжали играть —
Гитара и барабан;
Он слушал и слушал нас,
Скиталец из южных стран.

Да мой приятель устал
И палочки уронил,
И я остался один —
Играть из последних сил...

Гитарист играл вроде бы и боем, но ухитряясь делать это плавно и при этом не трогать басы. Звук инструмента странно плыл, хотя никакого эффекта эха не было заметно. Ощущение было такое, что по ту сторону, где-то в зале, сидит на стуле гитарист — один — и поет свою песню в окружении пустых стульев, освещенный желтоватым электричеством...

Вот я на сцене, как перст,
И лопнули две струны,
Я напрочь забыл слова,
Играю и вижу сны,

Я стер уже пальцы о гриф,
Давно не помня, зачем,
Но я не один — ведь он
Сидит на моем плече...

Конопляный ворон,
Мой конопляный ворон...

Коротко ударил барабан («Сперли-таки кое-что у «Дорз» - подумал Игорь), и из динамиков опять полилась музыка — концовка.
-Это их самая известная песня, - тихо сказал Джоник.
-Корявый текст, - очень безразличным тоном отозвался со своего места Корвин.
-И рифма не везде есть, - поддержала его Илона.
Да спиной раздался какой-то невнятный звук, а потом голос Баклана сказал:
-Ну уж... Для русского рока вовсе необязательно иметь рифму. Я, знаете ли, сам где-то как-то поэт. И сказал бы, что этот текст — весьма, весьма... А это ведь та самая группа, которая поет про фестиваль кошек?
-Что? - удивился Игорь.
-Ну, эту... - охотно отозвался Баклан и запел очень фальшивым голосом:

Был май, шел снег,
Я забрел в переулок на край городка,
Среди битых бутылок пивных и песка
Я наткнулся на взгляды внимательных глаз
Тех посланцев богов, что живут среди нас...

Витька закашлялся. Позеленевший Корвин встал и вышел из комнаты. За ним, вильнув задом, проследовала его «леди». «Быть может, физиономия у нее и не обезображена интеллектом, но фигура неплохая», - отметил про себя Игорь... Баклан скривил губы неровной буквой «м», да так, что подбородок пошел мелкой рябью:
-Чего это они? Я, может быть, и не лучший в мире вокалист, но никогда не думал, что и в самом деле ТАК плохо пою.
-Насколько я понимаю, эта группа — и есть пресловутые «Каннабисы»? - вполголоса спросил Джоника Игорь.
-Угу. Говорят, что это лучшая группа города. Их пару раз приглашали в Москву на раскрутку, но они отказывались, не объясняя причин... И я бы сказал, что это сделало им хорошую рекламу. У Рэма, конечно, не виртуозные музыканты и он сам не профессиональный вокалист, но... В рок-музыке главным всегда считалась душа. Я сам когда-то бросил играть от того, что души не хватило... Играл на басу. Забавно было, хотя басист — не самое почетное место в коллективе. А потом... Когда начинаешь заставлять себя играть, то лучше уйти сразу. Авось добрым словом вспомнят бывшие поклонники... И бывшая группа. Если слава не находит тебя сама, так и нефиг за ней гоняться. Все равно не догонишь. А Корвину, понимаешь, все равно, ерунду он пишет или хорошие вещи. ...Просто он ревнует к славе. А слава — она похуже бабы. Сегодня — один в почете, завтра — другой... Видеть в ней смысл жизни — все равно что видеть его в западном ветре. Верно, глупо будут выглядеть для людей два флюгера, каждый из которых злится и ревнует, когда ветер дует не на него. Может, смысл жизни и не в любви, но уж, по крайней мере, и не в зависти... А в чем? Если б я знал это, мое место было бы не здесь, а среди апостолов... По меньшей мере. Может, смысл жизни и состоит в поиске смысла жизни. Попробовал на зуб славу — не то, деньги — скучно как-то, превратил жизнь в театр — а актеры ушли покурить, да после свалили в кино... А конопляный ворон — что конопляный ворон?.. Может, смысл жизни и есть в том, кто сидит на твоем плече...
Игорь вдруг понял, что Джоник уже давно молчит, а то, что ему кажется его словами, думает он сам. Вернее, философски-расплывчатые фразы незаметно выплывают откуда-то из подсознания, и так же незаметно ускользают в небытие. Он попытался прервать этот поток и сказал вроде бы в тему:
-Тогда понимаю, отчего этот тип так бесится...
Баклан, похоже, был не настолько догадлив или не осведомлен о гениальном проекте Корвина. Он только еще раз пожал плечами (и подбородком) и снова углубился в свой блокнотик, тем более что русскоязычное пение все равно кончилось и из магнитофона стали вырываться рычаще-роковые звуки.
-А больше нету той этой группы... - спросил молодой человек монголоидного типа. - Как их? Конопляных воронов?
-Три песни только, - ответил Витька. - Надо было спрятать, знал ведь я, что Корвин с Илой придут... Но вот ведь добрались чьи-то шаловливые ручки до ящика стола!
Девушка с прокуренным голосом выбралась из-под него, с шипением заскользив по линолеуму, и стала разминать бедро, на котором только что лежала витькина голова.
-Дурак твой Корвин, - с досадой сказала она. - Лучше бы ты его не звал. Я вот знаю «каннабисовского» клавишника — нормальный парень. Он почти всю музыку пишет для них... Только вот девушка у него — дура. Недаром блондинка.
-Но-но, - с ухмылкой пригрозил Джоник. - У меня сестра — блондинка. А дурой ее даже я бы не назвал, даром что женоненавистник.
Прокуренная с любопытством уставилась на него.
-Правда? Женоненавистник? А почему?
-Видишь ли, все женщины боятся орального секса...
-Вот еще! - возмутилась девушка. - Я не боюсь.
Игорь с трудом сдержал рвущийся наружу хохот. Ехидный Джоник явно не собирался склонять ее к доказательству своих слов, иначе беседу подобного рода не начинал бы в присутствии посторонних, да еще таким тоном. Но похоже было, что «прокуренная» не боялась не только орального секса, а, выпив пару стаканов водки, а вообще никакого секса, включая однополый, и даже, возможно, и зубного врача. А это для девушек гораздо более страшно, чем какой-то там...
Когда смех отпустил, его вдруг зверски потянуло в сон: все словно плыло. Мир временами задерживался возле него, и то только чтобы щелкнуть по носу и отпрыгнуть... Это было вовсе не состояние опьянения, как он сперва подумал — Игорь чувствовал себя вполне способным держаться на ногах и внятно разговаривать, но отчего-то не хотелось ни того, ни другого. Мир порвался между крысой и вороном, и бытие казалось невнятным каким-то падением в бездну... А он вовсе не так представлял себе бездну: это должно быть, вроде, что-то темное, с гладкими скользкими стенками, с остриями сталагмитов на дне, которых все равно не видно, и тишина... А его бездна оказалась совсем не такой.
Во-первых, она была вовсе не темной, а какой-то серо-бурой и неровной, словно вся состояла из неплотно уложенных обрывков тряпья и газет, сквозь которые он и летел, не задерживаясь, так, как если бы это было облако. Никаких стенок у нее не было, и если бы здесь могли оставаться чувства, то любого здесь охватил бы даже не страх, а смертельный ужас перед открытым пространством, огромным, как космос... Лежа на крыше очень высокого здания в летнюю ночь можно испытать нечто подобное: когда не видишь ничего, кроме прозрачно-чистых звезд и невообразимых черных провалов неба, и знаешь, что эта сияющая луна на самом деле с огромной скоростью летит по своей орбите, и сам ты тоже летишь, летишь... И твое сознание подхватывает тебя уже на самой границе чего-то, может быть, того самого мига, когда можно взлететь и превратиться в звезду...
Но здесь он падал сквозь рваную мешковину вечных сумерек, и никак не мог ощутить границ, да и вообще хоть чего-то неподвижного... Центра мира, с которого можно упасть в любую сторону. И шорох бесконечности... Не до горизонта, которого здесь нет, а до расстояния, измеряемого уже не простыми километрами или даже парсеками, а коротким словом «всегда».
Везде и всегда...
Пресловутые бесконечность и вечность.
Льдинки на полу, которые укладывает Кай. Вечность и пара коньков в подарок... Все так просто! Вот только хитрая головоломка никак не желает складываться. Мальчик смог собрать только одну букву — «С»... Что бы это значило?
Кай одет по-летнему, но отчего-то ему не холодно сидеть на льду возле снежного замка... Герда осталась где-то там и давно уже стала взрослой и вышла замуж, и на свадьбе у нее было множество роз, вот только никто не спросил ее, от счастья ли она плачет, идя под венец... Она красива, и жених ее богат, но сердце ее осталось в ледяном замке, вместе с мальчиком, выкладывающим слово изо льда — на льду. Грустная песня. Хороший поэт написал красивые слова. Но Кай так и остался на льду, потому что никому не интересно, что будет с ним дальше. Поэтому он обречен сидеть здесь, пока не выложит это дурацкое слово...
Ты подходишь и заглядываешь ему через плечо. Тонкая белая рука неторопливыми, замерзающими движениями двигает льдинки, алмазно-блестящие, ровные, прекрасные в своей простоте...
И вдруг замечаешь, что детские пальцы складывают совсем другое слово...
КРЫСА.
Серая острозубая тварь с розовыми руками-лапками и отвратительным голым хвостом. Мусорная свалка: лоскутья, огрызки и хлам; сумерки.
Огонь.
Тьма.
Груда исписанной бумаги и пергамента, разные почерки и размер листов, столбцы стихов и плотно заполнившая страницы проза, неровные рукописные буквы и строгие параллельные строки печатной машинки, английский, французский, русский, немецкий языки и еще какие-то, кажется, даже латынь и греческий... Стопки, папки и отдельные листы, сваленные грудой и освещенные близким огнем — до самой границы круга света.
Шорох.
Бесконечный слабый шорох шевелимых теплым воздухом листов, тихий, постоянный, медленно сводящий с ума...
Ш-ш-ш....
И крыса, лениво, медленно перебирающая лапками бумагу, так, как это делал бы человек, которому некуда спешить. У которого в запасе вечность... Ее глаза, хитрые, умные и недобрые глаза злого зверя...
Но и это бы не пугало так, если бы не... Не...
Если бы не взгляд.
Он чувствуется, как удар, как волна ужаса, который рвет из тебя крик, помимо воли и вообще сознания, как у человека, неожиданно увидевшего выпотрошенное человеческое тело... И отшатываешься, проламывая спиной зеркало, и, в дожде осколков, падаешь... А она смеется и зовет тебя.

-Игорь! Игорь..., - чья-то рука настойчиво трогала его за плечо.
-А? Что? - он дернулся прочь от крысиной лапы, и тут же основательно приложился головой об угол. - Крыса...
-Что? - удивился Витька. - Какая еще крыса?
-Ох...- он сел и потер пальцами висок. - Что-то моей голове сегодня крупно не везет...
Язык слушался плохо, да и чувствовал он себя гаже некуда. Короткий взгляд на часы показал, что время еще детское, а голоса, беседующие где-то за пределами видимости, подтвердили это.
-Если хочешь спать, так заползай на диван в угол, там тебя никто не тронет...
-Да разбудили уже.
-Ты что-то бормотал во сне, - Витька не извинялся, а скорее любопытствовал. - Кошмар приснился, что ли? Про крысу в туалете?
-Да нет. Про крысу на помойке.
-Ну ты даешь...
С этими словами он исчез где-то за спинами.
-Ч-черт...
В затекшую от неудобной позы ногу точно вонзились тысячи маленьких иголочек, мягко вибрирующих от потока крови, Игорь, замычав от неожиданности, стал разминать почти потерявшую чувствительность конечность.
-Ну как тебе местная тусовка? - странно поблескивая глазами, спросил Джоник, когда Игорь наконец встал и дохромал до свободного места на диване, которое не так давно занимали Корвин с Илоной.
-Корабль уродов, - пробормотал он сквозь зубы.
-Значит, мало выпил, - посочувствовали ему, а Баклан, хохотнув, выдрал из блокнота исписанный листок, жестом предложив прочесть. Игорь уставился на первую строчку непонимающим взглядом. Он и не желал понимать, поскольку от глупых пафосных стихов его обычно тошнило, а иные — не глупые и не пафосные — обычно принадлежат людям, которые уже давно умерли. В то, что этот странный тип предлагает почитать Блока или Лермонтова, отчего-то не верилось.
«Жаль, что она ушла.»
Поймав себя на этой мысли, Игорь даже проснулся от удивления. Как человек практический, ни в любовь, ни даже в дружбу с первого взгляда он не верил. В ненависть — ради бога, хотя тоже с трудом. Ведь если уж человек возненавидел тебя, то либо ты сделал ему что-то очень плохое... Либо он сделал тебе что-нибудь еще хуже. Иуда, верно, был не таким уж плохим человеком, если смог преодолеть в себе ненависть к тому, кого предал... Потому что устыдиться может лишь тот, кто признает, что виноват — а это не всем под силу. Куда проще было бы свалить все на Христа: а чего он тут... Пришел, понимаешь, повел в царствие небесное. А где оно? Как так — на небесах? Ты ж царь иудейский, а я при тебе должен быть министром финансов... А я в лохмотьях хожу и милостыней питаюсь. Так что сам, милый, виноват, что я продал тебя за тридцать монет! Кушать-то хочется... Ах, я же еще и предатель! Сами козлы...
...А что, многие из людей нынешних еще похуже Иуды будут — тот хоть раскаялся... Сейчас же половина апостолов скажет — «ты виноват тем, что меня на себе в рай не везешь»; а, предав, распяв и поделив одежду, побегут тут же искать другого мессию, который окажется покладистей: с минимумом заповедей и максимумом прижизненных бесплатных благ... И я одного такого знаю.
Он называется — «Дьявол»...

«Жаль, что она...»
Пить водку из горла — несомненно дурной тон. Не закусывая. Под обсуждение кем-то из гостей Платона и Аристотеля... Под немыслимые (и хриплые от гнусного качества пленки) гитарные пассажи Мальмстина. Под...
-Налей-ка мне дец водочки в мензурку...
С трудом, но понятно, о чем. Водочки. В мензурку...
-Сэнкс. Я Кореец... Витька, стервец, меня не представил...- одним глотком он проглотил содержимое «мензурки», даже не поморщившись.
-Очень приятно... Игорь, - он без труда узнал парня, который обозвал Лагутенко «Лабуденкой».- Правда, что ли, кореец? А по-русски говоришь здорово...
-Фигня. Я кореец в третьем поколении. У меня дед был кореец, он был крутым мастером айкидо. Мой отец попал в Россию еще мальчишкой... А драться уже умел здорово. Потому и погиб... А я на предков похож по отцовской линии, оттого и прозвали Корейцем...
Игорь машинально кивал головой, разглядывая этикетку. Красивая, яркая... А содержимое — редкая гадость. Фу-у... И закусить-то нечем.
-Коря!
-Чего? - узкоглазый замолк на середине фразы.
-Тебя тут... В общем, подойди.
Ну и слава богу...
-Оставь бутылку-то, - посоветовал Джоник откуда-то сзади. - Ты уже и так прилично нализался.
-Вот еще, - пробормотал он в ответ, но бутылку все-таки спустил на пол — тянуться до стола было лень. Он не чувствовал себя каким-то уж очень нализавшимся, но ходить по прямой смог бы вряд ли. Спать уже не хотелось, хотя положи он голову на подушку, вырубился бы моментально. Потому, наверное, и не стремился положить.
-Что у тебя стряслось-то, бедолага?
Голос Джоника раздавался из-за спины, оттуда же была слышна возня Баклана с бумажками. Оборачиваться не хотелось, хотя говорить, не видя собеседника — то еще удовольствие.
-На алкаша ты непохож, - продолжал Джоник. - На брошенного мужа — тоже... А пьешь как сапожник.
«Вот урод, в задницу без мыла влезет», - беззлобно подумал Игорь. В пустом мозгу медленно, как луна, перемещалась мысль: а не рассказать ли все этому странному типу? Но, представив себе, как излагает кому-то по пьянке всю эту «крысиную» историю, и лунно-задумчивое желание поделиться проблемой было немедленно проглочено по-хищному ловкой мыслью о том, что когда проснешься утром, жалеть о ночной откровенности будет уже поздновато... А по поводу скорости распространения сплетен в тусовках Игорь особых иллюзий не питал.
Не то чтобы ему жалко было собственной репутации среди совершенно незнакомых людей, но...
Все-таки Марго записала его телефон.
Зачем? А спроси их, баб, зачем они в семьдесят лет пользуются помадой...
-Работа заела, - ответил он. Крыса заела... Отчего-то мистико-детектвные сюжеты слушают с большим интересом, чем жалобы на «заевшую» работу. - Детей, понимаешь, не люблю, а там от них деваться некуда...
Джоник насмешливо фыркнул.
-Ну да, как же... И от ненависти и страха пред детьми ты теперь напиваешься каждый вечер...
-Не каждый. У меня, между прочим, сегодня день рожденья...
-Так бы сразу и сказал. Что живешь один, баба ушла и давно, в выходные пялишься в видик, а по ночам не выключаешь свет оттого, что боишься темноты. И ужин приготовить некому. А еще вечный вопрос о том, кому ты все-таки нужен в этой жизни... И нужен ли вообще.
Баклан за спиной издал невнятный звук циничного одобрения, правда, сложно было бы сказать, кому или чему он предназначается. Игорь удержал себя от того, чтобы обернуться и дать всем по мордам, потому как в гостях это было бы невежливо. Да и стыдно как-то давать по мордам людям, каждый из которых почти на голову ниже тебя... А что касается Баклана, то может, и на полторы головы. К тому же, обидеться — значит, признать правоту обидчика... Поэтому он ограничился комментарием:
-Вот интересно, все мелкие хоббиты такие умные?
Баклан расхохотался и аж подпрыгнул на диване.
-О-о! Ты даже читал Толкиена! - и снова мерзко хихикнул.
-Толкиена в наше время только ленивый не читал, - хмыкнул Джоник.
-В таком случае, я знаю несколько ну о-очень ленивых толкиенистов...
«О господи... - подумал Игорь устало. - Да есть здесь вообще хоть кто-нибудь нормальный?»
-Не знаком с толкиенистами, - пожал плечами Джоник. То есть, Игорь конечно, не видел, пожал он плесами на самом деле или нет, но интонация была именно такая.
-А ты вокруг посмотри. Вот я, например... Или вон в углу Хурин сидит.
Хихиканья не последовало, и Игорь внутренне облегченно перевел дух. Манеры Баклана его ужасно раздражали, но поделать с этим он ничего не мог. Обернулся и спросил:
-А кто это — Хурин? Я имею ввиду, не этот, а...
-А был такой дядька в «Сильмариллионе». Дружил с эльфами и воевал за них. Когда Моргот взял его в плен, этот Хурин оказался настолько стойким, что тот так ничего и не добился. Когда понял, что сломить героя не удастся, то посадил его в зачарованное кресло, с которого было видно кое-что из того, что творилось в Средиземье...
Игорь с сомнением посмотрел на нежного тощего юношу, который громким навязчивым голосом доказывал что-то «прокуренной» девушке.
-Не дотягивает, - буркнул он себе под нос и спросил еще:
-А Кореец этот что, правда кореец?
Тут Джоник слез с дивана и нагнулся за водкой. Завинтив бутылку, он поднял лохматую голову и ответил:
-Коря такой же кореец, как я эскимос. Его отца посадили, когда ему было шесть лет... И тот был из Казахстана, а вовсе не из Кореи.
И он вышел, прихватив бутылку.
Игорь почувствовал, что начинает медленно трезветь. Зачем Джоник сказал ему это? На человека, испытывающего удовольствие от демонстрации собственной осведомленности он похож не был. Цель? Ну какая здесь может быть цель... Тусовые интриги? Возможно, но... Какую роль он может сыграть в чужих разборках, к которым никогда не будет иметь никакого отношения?
Выходит... Это было сказано просто так? Разве что-нибудь бывает в мире просто так?
Курить вот хочется.
Просто так.
-Слушай, м-мм... Баклан... У тебя не будет, случайно...
Человечек не глядя вытащил из кармана пачку «Pall Mall» и протянул ему.
-Спасибо, - поблагодарил Игорь, выуживая сигарету. - Очень помог.
Баклан в очередной раз мерзко хихикнул и закурил сам, стряхивая пепел за спинку дивана и так и не подняв глаз от блокнота.
В голове ползали мысли, как отравленные дихлофосом тараканы. Как отравленные мышьяком крысы. Как отравленные водкой алкоголики...
Мерзко.
-Пиво-о! - пронзительно завопили в прихожей, и из дальней комнаты торопливо пробумкали чьи-то босые ноги, а из магнитофона дурным голосом завопил Хэтфилд: «In the dark, see past our eyes. Pursuit of truth, no matter where it lies. Gazing up to the breeze of the heavens. On a quest, meaning, reason. Come to be...»

Дальнейшее он помнил кусками, точно кинопленку памяти погрызли гигантские крысы.
Вот он беседует с прокуренной девицей о современном роке, тыча пальцем в высыпанные на пол в беспорядке кассеты. Рядом стоит магнитофон и во всю мочь хрипит голосом Джима Моррисона, гуляющего среди множества «whisky» баров и «little» девчонок. В руке бутылка пива. В руке прокуренной, Джима, магнитофона или его самого, понять трудно.
...Тишина. Витькины фотографии в большом кожзамовом альбоме с золотым тиснением. Мама, папа, тетя. Брат. Печальная полноватая девушка лет девятнадцати, невзрачная, зато в венке из ромашек. Брат. Брат. Новый год. Крупно — портрет печальной девушки с глазами Марго...
Мар...
Ого! Ого-го... Снова они, вдвоем у фонтана. Портрет тощего Витьки с печальными глазами... Невзрачного и с похмелья. Витькин брат в какой-то лаборатории с белыми кры...
...Кафель. Китайская игрушка у потолка, привязанная за хвост, покачивается ободранным меховым маятником. Стены в анекдотах. Надпись: «Здесь был Витя каждый день в 7.15 утра.» Почерк не Витькин.
...Корвин, под сочувственное молчание Илы жалующийся на тяжелую армейскую жизнь и то, как его били тяжелой латунной пряжкой по заднице. Два раза. Снова тяжелая армейская жизнь под водочку и трехнедельной давности колбасу. Очень тяжелая армейская жизнь... Минувшая его лет восемь назад, но от этого и сейчас не менее тяжелая... Надо же на что-то жаловаться...
...Ила, с плохо дозированной стеснительностью рассказывающая о таких хороших мертвых родственниках и такого плохого живого мужа, который отпускает ее куда попало по ночам с малознакомыми парнями, и тем подавляет ее творческое нежное эго. Да-да, стихи... Конечно, сейчас почти невозможно ничего опубликовать. Да. Да. Ну конечно, нет! Я очень уважаю женщин-поэтов... Ахматова... Цветаева... Конечно, Блок больше всех... Как не женщина? А по фамилии и не скажешь... А я-то думал... Как, еще и переводами? Наверное, это так трудно... Нет, я не перевожу. Понятия не имею. Да, ваши стихи... Не сомневаюсь. Женщины прекрасно пишут про любовь...
...Кафель. Поэзия. Фальшивая падаль у потолка. Зачем было столько пить? «Всех нас приводят и уводят, и только мысли приходят сами.» На стене. Зачем? Какая была бы маленькая прекрасная тюрьма с ванной и унитазом. Можно было бы постелить полотенце на полу и спа-ать... Под шум воды. Это прекрасно...

Крыса. Очень пьяная крыса. Танцует на узенькой улице, двигаясь куда-то на звук... Мостовая. Каменная мостовая. Настоящая мостовая.
Она дергает передними лапками в такт, двигаясь расслабленно, но ритмично. Два шага вперед — один назад... Нет разницы, что впереди. Улицы растягиваются, как забытая под стулом жвачка, прилипшая к пальцам — в жару — в бреду — во взгляде сумасшедшей луны, под которую танцуют крысы... Нас приводят и уводят, нас и губят, и спасают, всех, одетых не по моде, всех и вся под небесами... Всех, кто знал, кто жаждал лета, всех из тех, кого застали, всех, кто нарушал обеты, даже тех, кто был из стали...Кто боялся, пряча лица, тех, кто шел скрипя зубами... Этот стук тебе не снится — мы теперь пришли за вами...
Не понимая, прячешься за дверь и смотришь в щель на танцующую крысу. Лапки дергаются под музыку ритмично и страшно. Барабаны, в которые стучат крысы, серебристо-стеклянные крысиные голоса, поющие на неведомом языке, перезвон колокольчиков... Повозка с человеческими головами — глаза моргают в такт и светятся — цветомузыка — движется в направлении реки. Крыса. Очень пьяная крыса. Танец на песке. Нас всех приводят и уводят...
И только крысы приходят сами.

Очнулся он от того, что движется. Под ним было что-то теплое и тоже движущееся с тихими ритмичными звуками... Или это голова куда-то движется?..
Электрическая вспышка в мозгу вымела начинавшее зарождаться удивление, но несколько секунд спустя оно снова вернулось. Скатившись на пол, он почувствовал, что ниже пояса из одежды на нем только носки, зато рубашка застегнута на все пуговицы, а в кармане что-то лежит. Ручка и записнуха. Имя. Фамилия... А где штаны, интересно? И сколько времени?..
Как был, в носках и рубахе, он встал и подошел к окну. Часы показывали пять утра. Уселся у стены на что-то мягкое (пощупал — вроде, не штаны) и попытался для начала разглядеть, с кем же он... И где, черт возьми, штаны? Ну, трусы хотя бы?
Игорь представил себе путешествие домой через полгорода в утреннем трамвае в ботинках, носках, куртке и свисающей из-под нее рубашке, но без штанов и трусов, и его разобрал нервный смех.
-Чего? - недовольно спросил голос. («Прокуренная... — опознал Игорь. — Я б еще Масяню трахнул... Ужас.») В темноте завозились. - Чего смешного-то?
-Да вот, - брякнул он. - На ощупь штаны найти не могу, а свет включить страшно...
«Заткнись, идиот...»
-Ну мужики пошли... Раньше хоть темноты боялись. А теперь... Даже трахаться как следует не умеют... Я не тебе. Я всем.
«А чего ты хотела после полулитра водки и пяти бутылок пива... Удивительно, как я еще ползать могу!»
В темноте что-то заерзало и изменило очертания.
-Вот они твои штаны... Держи!
Пряжка ремня шмякнула его по физиономии, заставив вспомнить о несчастной армейской жизни Корвина. Игорь нащупал в кармане привычные выступы тяжелого ключа от «охранской» школьной комнаты. Во втором кармане лежали трусы. Уже натянув их, он понял, что трусы женские, и тихо выругался. Снял, швырнул в угол.
Из угла чертыхнулись, а затем кто-то знакомо хихикнул. Один голос принадлежал Баклану, а другой — какому-то незнакомому либо в стельку пьяному парню...
«Ну ни фига себе...»
Обалдевший Игорь не рискнул искать затерявшуюся деталь туалета и натянул джинсы прямо на голый зад. Непривычно, но терпимо.
Выбираясь к предполагаемой двери (судя по слабо светящейся у потолка щели) он ухитрился наступить на чью-то еще ногу, и где-то в копчике у него слабо так зачесалась неприятная мысль, что на самом-то деле здесь полно народу...
В большой комнате спали под слабо хрипящий магнитофон. Витька лежал в углу на ковре, обнимая нечто — судя по шлангу, это был пылесос.
«Вот ведь...»

На кухне сидел одинокий Джоник и при свете занимающейся зари вдумчиво читал Фаулза. На столе между лужами грязно-чайного цвета валялась пачка непонятных сигарет, из которой Игорь вытащил одну и потянулся за лежавшей в кармане зажигалкой.
-Что-то вид у тебя подозрительно трезвый, - даже не подняв глаза от книги, сказал Джоник.
«Сам удивляюсь», - подумал Игорь, и, прикурив, пристроился с другой стороны окна. Из форточки несло холодом.
...Мы так редко обращаем внимание на утро, что уже почти и забыли, какое оно. Кто-то встает рано, и бормоча с похмелья про известную мать, тащится на работу — ему, как сказано, утро добрым не бывает... Студенты традиционно дрыхнут кто до второй, кто до третьей пары, а те, кто героически встал к первой, в транспорте все равно спят. Разве сто пенсионерки с грязно-белыми лохматыми болонками могут любоваться на него — да и то вряд ли, ибо для них утро уже прошло.
Начало сентября... Хрупкий лед на лужах, отражающий утреннее розовое небо в ватных клочках облаков, ветерок, ощутимо холодящий щеки... Облачко пара при выдохе. Отвердевшая от утреннего заморозка кожаная куртка. Розово-голубое небо, серо-коричневые сосны, и силуэты домов, с лучами всходящего солнца выше среза крыш...
Запах юного дня.
...Сигарета похожа на положенную на бок заводскую трубу. Дым выползает ме-е-е-едленно, как густое варенье. Или это просто кажется.
-Сегодня новолуние, - сказал вдруг Джоник. — Самое время для черной магии.
Игорь помедлил, чувствуя некое обалдение от странной логики этого типа.
-Знаешь, - все-таки ответил он. — По-моему, ты псих.
-Ты не понял. Меня здесь вообще нет. Я тебе снюсь.
-Конечно. Кошмар на отдыхе. Вышел на кухню книжку почитать, пока остальные трахаются. Здесь вообще есть хоть кто-нибудь настоящий?..
Джоник поднял глаза и довольно гнусно улыбнулся.
- Человек сам себе организует атмосферу бреда... Очень сложно обмануть кого-нибудь, если он не хочет быть обманутым. А чем больше правды ты видишь, тем больше хочешь в ней обмануться. Правда — злая штука.
Игорь промолчал.
-...Был ли ты когда-нибудь трезвым среди пьяных? Дурацкая атмосфера преувеличенного веселья, там, где настоящего просто не может быть. Все пьют, и ты пьешь, звон бокалов или стук металлических кружек, смех, час, два, три... Некоторые уже сползают под стол, а ты все еще трезвый. Кто-то поет под ненастроенную гитару Цоя, кто-то судачит о бабах... И тогда-то ты и думаешь: я чужой на этом празднике жизни. Я иногда специально прихожу сюда, чтобы вспомнить об этом... А так же о том, что это в конечном итоге вовсе никакой не праздник. - Он захлопнул книгу. — Это похороны.
Утопив окурок в стакане, оставленном кем-то на подоконнике, Игорь вышел в коридор и оделся. Его куртка валялась на полу, впрочем, как и половина другой одежды. Бардак. Бордель. Отстойник мозгового дерьма.
Очень хотелось сказать это вслух, но он сдержался. Просто вышел и захлопнул за собой дверь.

Снаружи было холодно.
Небо сияло глубокой синевой, в которой еще не до конца растаяли звезды; где-то он читал, что никогда не увидишь такого чистого неба, как осенью. Холодный воздух здорово прочищал мозги, хорошенько оглушенные веселой ночкой. Спать все равно хотелось, правда, не «по-вечернему», когда голова клонится на бок и слипаются глаза, а уже «по-утреннему»: когда болит голова и все тело ломит, а в глаза словно бы кто песку насыпал. Легкий морозец мурашками забирался под куртку и джинсы, заставляя ежиться и поглядывать с нетерпением вниз по улице. Чего-то ужасно хотелось, и только запрыгнув в двери подъехавшей «девятки», Игорь понял, что хочется курить.
Вместо мелочи в кармане он обнаружил пустую мятую сигаретную пачку и на секунду испугался, что второпях влез в чужую куртку.
Нет.
Как ни странно, плеер с «ушами» был на месте — значит, куртка своя... Но денег в ней нет. Заматерившись про себя, Игорь полез в карманы джинсов и после недолгих поисков нашел там среди прочих бумажек десятку. Получив билет, протолкался к окну и возблагодарил всех богов за то, что не придется идти два километра пешком благодаря вонючим хиппи, полазавшим по его карманам.
В следующий раз надо будет прятать деньги в трусы...
На его нервное хихиканье оглянулась пожилая женщина с усталым лицом и тут же стала пробираться к двери. Игорь представил себе свою небритую физиономию, взъерошенные волосы и серо-зеленую рожу с отчетливыми кругами под глазами, и едва подавил очередной приступ нервного веселья.

Сейчас я выгляжу в самый раз для психушки. Маньяк без трусов и с крысами в голове. Интересно, какая у меня болезнь? Шизофрения? Маниакально-депрессивный психоз? А чем они отличаются? У одного раздвоение личности, а другой гоняется за женщинами с бензопилой? На досуге буду думать, что в меня вселился Максим Горький, а в ночное время бегать по улицам с топором и пугать припозднившихся девушек... Как в той «каннабисовской» песенке:
Я ночью глухой по кладбищу бродил,
Копался в могилках, смеялся и выл...
Все думают — я некрофил,
Все думают — я педофил,
И сто человек убил, и сто человек убил...
...Говорят, рок в России выродился. Они ходят в церковь и философствуют о Боге, а пишут всякий бред. Они уже поняли, что цепляясь за старое, не вернешь молодость, они уже устали от журналистов; они уже не бунтуют. Им хорошо. Они сыты. Их потертые джинсы куплены за штуку баксов в дорогом магазине, они курят дорогие сигареты... и пишут всякий бред. Какая разница, кто ты теперь? Когда-то твое сердце горело, и тебя любили за это. И они до сих пор помнят, хотя ты давно уже остыл и черви съели твой талант.
Поэт должен умереть молодым, как Джим Моррисон, Курт Кобейн или Цой. Избавьте фанов от дедунов, которым пора задуматься о душе или хоть о семье, а не продолжать петь пятьсот какую-нибудь песню о том, что давно ушло...
В старости трудновато быть кумиром. Трагедия или мистика — ключ к вечности... Фет — был такой поэт когда-то — умер на восьмом десятке, и никто не называет его гением. Лермонтов — до сих пор кумир школьниц, он остался в памяти мира молодым и сильным, с блеском в глазах, а не дряхлым пердуном и занудой, как какой-нибудь Толстой.
Прослыть гением и умереть.

Игорь проснулся, когда троллейбус уже подъезжал к остановке. Глаза болели, и вообще вдруг стало настолько гадко, что захотелось лечь прямо на асфальт и полежать полчасика, пусть даже и в луже. Он выскочил навстречу осенней слякоти, которая была все же лучше, чем троллейбусная теснота. Рассвет куда-то девался, хотя Игорь точно помнил, что видел его в восточной стороне еще полчаса назад. Осень — время достаточно непредсказуемое, чтобы порой не понимать, откуда что берется и куда потом пропадает. Ему уже тридцать... три. Если ничего не перепутал... Откуда только взялось столько? Он чувствовал себя таким же, каким был в двадцать, но, возможно, мир ждал от него чего-то совершенно иного, чем в двадцать.
Возможно, пора умереть на своем кресте, или хоть помочь нести его кому-то, кто выше и талантливее...
Последняя мысль, по правде говоря, преследовала его давно, неизменно вызывая отвращение. Вероятно, надо быть очень мудрым и очень честным, чтобы отказаться от мысли о собственной гениальности. Мне всего еще... И у меня все впереди. Да?
Я еще напишу свои главные стихи, сочиню роман и спою в опере. Да?
Тем не менее, в свои бумажки лучше не заглядывать, чтобы не впасть в депрессию на полгода, за которые уж точно ничего гениального не напишешь.... Стивен Кинг. «Мизери», кажется? О писателе, который от одного вида «Ворда» на мониторе падал в обморок — запросто можно дойти до такого, когда это твоя работа...
Смогу, не смогу?
Мне уже семьдесят, но я еще напишу свои главные стихи о геморрое, сочиню роман о сбежавших вставных челюстях и сыграю на арфе в честь собственных похорон. Кто бы я ни был, зато я — гений! Никто никогда не прочтет моих книг, потому что я был слишком гениален, чтобы их толком записать... А потом пришла крыса... И ничего не стало.
Дверь собственной квартиры вызвала отчетливую дрожь отвращения. «Мой дом» перестал быть «моей крепостью», как только переехал в многоэтажку. Помесь улья и тараканьего гнезда на человеческий лад. Инопланетяне определенно сочтут нас насекомыми...
Игорь вошел на кухню, налил воды в литровую кружку, и, сжав ее в руке, направился к столу. Выгреб все уцелевшее из карманов штанов.
Мелочь.
Ключ от «охранской».
Носовой платок — надо постирать — в синюю клеточку.
Два автобусных билета.
Спички.
Визитка. Та самая... Верховских Мария. Редактор. Телефон, «мыло»... Марго.
Загадочный листочек, сложенный вчетверо...
Что еще за фигня?

Игорь вытряхнул сигарету из лежавшей на столе пачки и закурил. Развернул бумажку... И увидел перед собой явный черновик каких-то стихов. Он в упор не представлял, как они туда попали. Почерк явно чужой, незнакомый. Небрежно зачеркнутые слова и целые строки; автор явно не заботился о том, что кто-то может прочитать зачеркнутый текст. Либо природный пофигизм, либо достаточная уверенность в себе... С чувством зарождающейся легкой зависти, Игорь прочитал все, что не было зачеркнуто, и получилось примерно следующее:

КОРАБЛЬ УРОДОВ

Я был и до рожденья невезучим.
Когда Господь распределял места,
Я все ходил, сомненьем тяжким мучим,
Не зная, кем бы в мире этом стать...

Бродил я долго-долго по причалу
И корабли разглядывал в тоске;
Да мне любой судьбы казалось мало,
Ну кем бы стать? Ну в самом деле, кем?

А мимо шли и шли потоком люди,
Кто улыбался, кто серьезен был...
Вон, верно, тот простым матросом будет,
А этот — капитан своей судьбы...

Веселый кок, и боцман, шустрый юнга,
Помощник капитана и матрос...
Их лица опалит загаром юга,
Обточит ярость северных ветров.

Кому-то ближе парус одинокий,
Кого-то ждет мечта о чудесах,
А чей-то взгляд направлен синеокий
На алые большие паруса...

Я грустно на песке сидел весь вечер,
Когда же наконец решился плыть,
Господь мой лично вышел мне навстречу;
Умей он злиться, был бы, верно, злым.

«Чего ж ты думал, сын мой? Даже странно,
Похоже, зря надежды я питал.
Тебя хотел поставить капитаном;
Но вот, свою удачу ты проспал...

Исчезли меж пассатов и муссонов
Искатели далеких берегов,
Чтоб подвозить лохматых Робинзонов
И Пятниц до безлюдных островов.

Разъехались курьеры и посланцы,
А субмарины залегли на дно,
И даже на Летучего Голландца
Билеты разобрали уж давно...

Остался лишь последний здесь билетик.
Не сам ты выбирал судьбу свою,
Но все же... Тебе счастья, многолетья,
Удачи, славы...Встретимся в раю.»

...Так я попал, увы, на шхуну эту,
И долго уже плаваю на ней,
И созерцаю быстрые корветы,
И думаю: не лучше ли на дне?

Но страшно прыгнуть с борта в это море,
А вдруг меня никто не подберет?
Здесь счастья нет, зато здесь нет и горя,
Ползем как вошь, зато не растрясет...

Других таких болот не сыщешь сроду:
Не то плывем, не то лежим на дне...
Я жизнь провел на Корабле Уродов.
Кому, скажите, жаловаться мне?

Возможно, сказать, что это его потрясло, было бы не совсем верно. Он не заплакал и не обмер от неземного восторга, но впечатление было сильным. И неприятно похожим на то, какое может испытать человек, оказавшись абсолютно голым в каком-нибудь общественном месте, да еще когда в смысле наготы ему похвалиться нечем.
Это мог писать либо человек, как свои пять пальцев знавший его самого, либо его абсолютно похожего двойника. И еще было очень неприятно то, что он совершенно не помнил, как к нему в карман попала эта бумажка... Как будто ее подсунула ему Крыса.
Игорь раздавил окурок о столешницу и одним глотком ополовинил кружку с водой. Плохо. Начинаются провалы в памяти.
Необходимость спать ощущалась им как некая призрачная дверь или скорее как гроб, в который требовалось лечь и накрыться крышкой. Понятно, что не спать совсем нельзя, но человек, который имеет возможность спать исключительно в мусорной куче, постарается спать как можно меньше. Он допил воду, и лег на диван прямо в одежде, стараясь расслабиться. Твердо решив пока не засыпать, и не имея настроения что-либо делать — от всего воротило — Игорь включил телевизор и бездумно уставился в какой-то очередной сериал с опостылевшими рожами латиносов, где какой-то Педрито собирался выяснять отношения с каким-то Хуанито по поводу залетевшей непонятно от кого девицы Пердиты. С первых же фраз было ясно, что Пердита останется с Педрито, которому все же набьет морду Хуанито.
Наблюдая за этими нехитрыми реалиями, он сам не заметил, как уснул.

Игорю не приснилась крыса. Ему вообще ничего не приснилось — возможно, как раз потому, что он заснул без своего обычного в последнее время неприятного ощущения чего-то несделанного; а возможно, просто потому, что он зверски вымотался за последние сутки.
И проснулся он от двух противоречивых желаний — очень хотелось пить и очень хотелось в туалет. На часах было что-то около трех дня. У соседей кто-то что-то громко и сердито объяснял.
Возможно, это его и разбудило. Ничего хорошего Игорь, само собой, не чувствовал: мышцы ныли и жаловались, желудок, медленно вращаясь, плавал где-то у горла и просился наружу. В ушах звучал непонятный смех, отвратительный и хриплый, как голос придушенной вороны.
Он с трудом вспомнил, что уже воскресенье и хотя бы никуда не надо срочно бежать. Работал телевизор, натянуто улыбающаяся девушка рассказывала что-то о новостях культуры.
-Черт, лучше уж про крыс, - скривился он и нажал на «off».



ноябрь 2002 — ноябрь 2003, Академ