9. 01. 2004. —

Крыса
Часть 2.

Графомания (от графо... и мания), патологическая страсть к сочинительству.
«СЭС»

«...Слова помещаются у человека не в голове, а в груди. Если есть в этом надобность, то можно разрезать и вытащить их оттуда. Возможно, это будет немного больно...
Подобный взгляд близок психу. Но полноте, разве не все мы думаем так время от времени? Все, кто держит в руках пишущие предметы дольше часа в день, все мы, разве не любим ковыряться окровавленными пальцами наших амбиций в трепещущем сердце нашего нежного «Я», получая от этого свою долю мазохистского авторского удовольствия?
Разве не это мы называем «муками творчества»?
Впрочем, удовольствие здесь — в процессе, а не в результате... Результат вовсе не обязателен. Поэтому те из нас, кто в нем не заинтересован, могут получить и вторую порцию счастья, не менее сладкую и не менее мучительную. А именно: сжигая тяжким трудом написанные страницы на вполне реальном — в отличие от этих мук — горячем, красном огне.
Мы, скульпторы окровавленных мыслей и неповоротливых слов, многое потеряли с появлением компьютера. Что за удовольствие в том, чтобы просто нажать «delete», удаляя файл? Где сдавленные рыдания над каждым листом измусоленной тетради, где тихий шорох ветра, шевелящего пепел? А какие прекрасные стихи порождало сожжение предыдущих виршей! Просто слезы на глаза наворачивались...
И вот то, что раньше было исполненным глубочайшего смысла и ритуальных движений, превратилось в простое нажатие кнопки.
Удалить.»

Игорь полагал себя человеком, который жив больше пищей духовной, нежели какой иной. Он был уверен, что чрез его желудок лежит путь отнюдь не к сердцу. Скорее, к кишечнику.
Как попасть в его сердце, он бы затруднился ответить.
И как всякому человеку, живущему пищей духовной, ему очень близка была идея утонченного издевательства над собой. Чем он сейчас, в сущности, и занимался...
Вчера он испытал неожиданный кайф, сжигая по листику свою любимую рукопись. По листику, потому что по опыту знал, что тетради в первозданном виде горят отвратительно плохо. Поэтому он вырывал исписанные листы и по одному скармливал их огню. Дело было вчера ночью, в парке, под капающими с неба редкими каплями. Костер шипел, когда в него попадала вода...
Игорь пробегал глазами некоторые страницы перед тем, как бросить их в огонь, и улыбался. Больше всего он радовался, когда напоминал себе, что горит единственный экземпляр... Чувство это было настолько сильным, что он немного забеспокоился, все ли у него в порядке с головой; но поскольку с его головой было и так все понятно, он продолжал это занятие, пока от нескольких толстых тетрадей с «Отделенной Тьмой» не осталась кучка легкого бумажного пепла.
-Врешь, Воланд, - приговаривал он шепотом. — Еще как горят!
Когда все догорело, он посидел рядом еще некоторое время, ежась от прохладного осеннего ветерка и острого чувства ночи. Потом встал, пошевелил ногой почти невидимую в темноте кучку пепла и медленно пошел домой...

Шорох.
Бесконечный слабый шорох шевелимых теплым воздухом листов, тихий, постоянный, медленно сводящий с ума...
Ш-ш-ш....
И крыса, лениво, медленно перебирающая лапками бумагу, так, как это делал бы человек, которому некуда спешить. У которого в запасе вечность... Ее глаза, хитрые, умные и недобрые глаза злого зверя...
Но и это бы не пугало так, если бы не... Не... Если бы не взгляд.
Он чувствуется, как удар, как волна ужаса, который рвет из тебя крик, помимо воли и вообще сознания, как у человека, неожиданно увидевшего выпотрошенное человеческое тело... И отшатываешься, проламывая спиной зеркало, и, в дожде осколков, падаешь... А она смеется и зовет тебя.
Крыса...
И тогда ты приходишь в себя на груде шуршащей бумаги, листков,которые спешно выползают из-под твоего тела, точно потревоженные тараканы, а она стоит рядом и смотрит на тебя.
ОН смотрит на тебя. С брезгливым любопытством и легким презрением, точно на грязного алкаша в собственном подъезде — жив или уже подох?
Ты понимаешь, что надо встать, двигаться, бежать — но просто не можешь пошевелиться.
-Ты здесь, - говорит он удовлетворенно. — Свалка. Бардак. Отстойник мозгового дерьма. Тебе нравится?
И смотрит так, что ты не можешь не ответить, хоть слово, что-нибудь надо сказать — может быть, тогда он отстанет и уйдет...
-М-гм...
Горло сжалось и не желает пропускать воздух в легкие, еще не задыхаешься, но легкое беспокойство постепенно превращается в ужас...
А ОН смеется, как дьявол, крысиный дьявол.
-Ты просто не мог пройти мимо. Конечно... Я помогу и тебе тоже.
И тогда ты из последних сил кричишь, тратя оставшийся воздух:
-Неееет!!!

Он понял, что проснется, как только сможет пошевелиться. Сознание балансировало на грани провала обратно, туда, к крысе и грязной мостовой под кучей бумаги; и полупроснувшееся тело чувствовало что-то похожее — звенящую пустоту в груди и отзвук собственного так и не вырвавшегося в реальный мир крика.
Надо пошевелиться, хотя бы двинуть пальцем, остановить подкрадывающийся ужас. Он собрал остатки воли и рванулся изо всех сил...

И остался лежать, слушая мерзкое нечеловеческое дыхание этой твари.
-Ты не можешь, верно?
Игорь протестующе дернулся, но мышцы не повиновались.
-Ты не сможешь, пока я тебе не позволю. Смотри.
Непослушные секунду назад веки поднялись сами собой, явив до спазма в кишечнике знакомую картину.
Интересно, но глаза у него сейчас были совершенно человеческие. Не потому, что взгляд был человеческий, а просто обыкновенные человеческие глаза. С ресницами, радужками и всем, что положено иметь человеческому глазу.
«Ты дьявол», - подумал Игорь.
-Нет. Я тот, от кого ты можешь получить то, что тебе нужно.
«Мне ничего не нужно...»
Крыса не смеялась.
Вместо нее зашлись в шорохе-хохоте все до единой страницы до самого горизонта сна...

Темное покрывало ужаса слетело с него, и он понял, что может двигаться, встать, закурить... Устал. Устал смертельно.
Завернувшись в одеяло, Игорь встал. Была еще ночь — утром пока и не пахло.












...Витька открыл дверь и слегка удивился.
-Видать, сегодня день приемов, - сказал он, пропуская Игоря. — Только что Марго позвонила, сказала, что зайдет... Проходи пока, а я щас.
Он скрылся в ванной и включил воду.
Игорь разулся, скинул куртку и прошел на кухню — там горел свет. Не без удивления обнаружил там «прокуренную» девицу с сигаретой в зубах, и почувствовал, как медленно краснеет. Он не забыл своих ночных похождений, хотя и не помнил уже, что же в точности происходило.