-Что, не припомнишь, как зовут? Типа, мы переспали, но это еще не повод для знакомства...
-В принципе, повод... Если что, я — Игорь.
-Знаю... Для цивилов я — Ольга. Для своих — Глори. Можешь называть и так, и так.
-Глори? Это...
-Сокращение от Глорвен. Или от «Глорфиндейл», жизнь — она в полосочку.
Игорь опять почувствовал, что совершенно не въезжает в приколы этой компании.

-Красота страдания — это всего-навсего культурная традиция. Она в реале не существует. Настоящие страдания довольно безобразны; умозрительно любоваться и восхищаться незаживающими ранами может только тот, кто вблизи их не видел и подавно не имел сам. Меня от вида распоротой ножом кисти так просто блевать тянет... Но почему-то дебилы-обыватели считают, что страдания облагораживают. Вредное воздействия христианства на человеческую психику... Люди, знаешь ли, внушаемы. Отсюда и миф о «муках творчества». Ну какие, е-мое, муки? Если бы это было хоть немного неприятно, никто бы этим не занимался, вот и все. Никто по своей воле не занимается тем, что ему не нравится. Вывод — вся наша графоманская братия либо вруны, либо мазохисты. Ты мазохист? Я — нет. Просто когда сидящему в болоте человеку хочется возвышенных и гордых красот, он начинает выдумывать «сладкие муки» и тащиться от них. Во-первых, потому, что они ничуть не мучительны, а во-вторых потому, что он в любой момент может их прекратить, если захочет.
-Ну а... м-м...
-Только не надо, ради бога, мне про классику задвигать! Я, между прочим, филолог... Тыры-пыры, лирика, поэтический образ и тэ дэ. Поэтический образ — он на то и поэтический образ, чтобы слезу вышибать! И вся эта шумиха вокруг «мук творчества», «мук любви» и прочее — всего лишь рекламный ход. Что все вокруг купятся и будут тебя, любимого, на руках носить за твои страдания. И все подобное вытье, мол, «не могу не писать», «не могу не любить» — а ты попробуй избавь его от возможности это делать! Вот тогда он и в самом деле повеселится. Что, нет?
-Ты просто циник, Ольга.
-Конечно, циник! Я же взрослый человек! Страдаем мы когда теряем. И когда мы на самом деле страдаем, НА САМОМ ДЕЛЕ, а не в своем воображении, нам не до писанины. На могиле любимой ты будешь пуст, как смятая пивная банка, и писать не сможешь, я тебе говорю. Не до этого тебе будет. И когда тебе совсем хорошо, тоже хрен ты будешь писать. И по той же причине, между прочим. И когда ты делом занят, тебе тоже некогда будет башку свою всяким бредом забивать. А вот когда ты ничем всерьез не занят, и чувствуешь себя ни рыба ни мясо, и самолюбие у тебя больное, и энтузиазма полные штаны, вот тогда только ты и будешь писать! Ах, сладкие муки! А случалось тебе, положим, за полгода ни строчки ни накарябать?
Игорь замялся. Прокуренная понимающе усмехнулась.
-Во-во. Вот тут-то муки и начинаются. Когда ты боишься ничего больше не смочь. Эдакий страх импотента перед бабой. Ходишь и мучаешься: «ах! Да неужели же это навсегда! Исписался! Сопьюсь! Повешусь!». А это просто твое самолюбие. Пока ты творишь, пусть хоть стишки матерные, ты можешь думать, что ты особенный и самый лучший. А как только не можешь, так и не знаешь, за что себя теперь любить, потому что во всем остальном ты обыкновенный человек... И знаешь, что самое правдивое в этом, а? — она достала очередную сигарету и закурила. — Самое наиподлейшее то, что ты просто элементарно НЕ ХОЧЕШЬ, потому у тебя ничего и не выходит. А чем больше ты будешь корячиться и бояться, тем меньше ты будешь хотеть. Как мой супруг-импотент.
Она ухмыльнулась и выпустила дымную струю, как дракон. Игорь почувствовал, как уши у него теплеют, хотя он-то вроде как был тут ни при чем.
-Ну хорошо... Я понял. А сама ты для чего пишешь, с таким-то мировоззрением? — Игорь потянулся к лежащей на столе пачке, но затем устыдился и полез в собственный карман за «Явой».
Прокуренная задумчиво почесала нос, формулируя.
-Пожалуй... Борюсь с собственными комплексами и страхами и полемизирую с инакомыслящими. Я, знаешь, признаю право любого на собственное мнение, но патологически не могу с ним не спорить... О! Ты навел меня на мысль! Это ведь и есть две причины любого творчества. А все остальные — причины для графоманства. Хороший критерий, правда?
-Не очень, - с сомнением возразил Игорь. — Уж больно много дерьма пишется по таким причинам... Что из того, что девочка Катя или мальчик Вася годами борются с сексуальной неудовлетворенностью путем написания эротических рассказов? Им не только от этого не легче, но и то, что они пишут... Мягко говоря, не фонтан. А эскапизм и графоманство в худших проявлениях.
-О'кей. Тут ты пожалуй, прав... Я поторопилась. Но согласись, что то, что пишется ради денег и статуса, имеет гораздо меньше шансов стать чем-то интересным? В любом случае, творчество — суть борьба с несовершенством творца путем исправления или отрицания оного в своем творении... Тьфу ты. Говорю, как средневековый философ...
-А как на счет бога? — с невинным видом поинтересовался Игорь. Глори подозревающе уставилась на него.
-Только не говори, что ты верующий.
-Ну, вообще-то нет...
-Замечательно. Тогда все просто, - она откинулась на спинку стула и глубоко затянулась. — Посмотри вокруг. Представь, что этот мир написал некий автор... Так вот, этому придурку место в психушке, а не на небе. Ты представляешь себе психически адекватного автора, который станет столько писать о болезнях, убийствах, голоде, тирании, толкинизме и педофилии, зная, что его персонажи испытывают все это на самом деле? А он знает, ибо всеведущ... И всемогущ. Мог бы и не писать этого, а измыслить что-нибудь получше... Я думаю, ты никогда не будешь писать, скажем об изнасиловании, исключая два случая — когда боишься, что изнасилуют тебя или когда ты сам хочешь кого-нибудь изнасиловать... В первом случае такой автор не всемогущ — всемогущие не боятся, а во втором не всеблаг — добрые не насилуют... Я бы лишила этого самого бога авторских прав, честное слово. Автор, который запинал своего любимого персонажа, чтобы потом попрекать этим всех остальных, смотрится не очень красиво, правда.
-Ну, христиане-то к этому по-другому подходят. Они говорят, что зло появилось от того, что человек воспользовался свободой воли себе же во вред, выйдя из божьей воли...
-Тьфу ты! Ну сам-то ты понял, что сказал? Свобода воли и подчинение божьей воле не могут существовать одновременно. Либо ты подчиняешься своей воле, либо его. Не факт еще, что его лучше... Я бы, по крайней мере, не требовала ни от кого приносить в жертву своего сына вместо барана, доказывая верность...Был в Ветхом Завете такой эпизод. Да и баран-то, по сути, ни в чем не виноват... А Иов? Прикинь, столько измываться над несчастным чуваком, а когда он совсем охренел от этого и сдался, наконец дать ему всего побольше — смотри, мол, какой я крутой и добрый.
-Ну, это аллегории... Но я не христианин, не знаю, как они это объясняют. Но по-моему, смысл свободы воли в том, чтобы добровольно от нее отказаться... Черт. Они это как-то по-другому говорят, так что звучит не так ужасно.
Они одновременно усмехнулись — Игорь смущенно, Глори — ехидно.
-Помню, как же. Видела христиан. И читала. Льюиса, например — хороший дядька, талантливый. Дурак только. Но пишет хорошо, рекомендую... А! Так мы же о творчестве говорили. Так вот — творчество возможно только в случае, когда творцу чего-то не хватает. А чего может не хватать совершенному существу? У него все есть, оно ни в чем не нуждается, бороться и спорить не с кем и незачем. Создать мир, чтобы любить его — глупо. В нем самом уже есть все, что можно любить, и поопределению в достаточном количестве. Люби — не хочу. Скучать он не может, занимать время ему не надо — он, гм, «вне времени». Вопрос, конечно, откуда он вообще такой красивый и совершенный взялся... Да ты попытайся хотя бы описать мир, да пусть хотя бы короткий эпизод, где все клево — сам уснешь, и читать этого никто не будет. Нет динамики. Нет сюжета. Ничего нет. Персонаж пялится в Вечность в режиме безмысленного обалдения... А грех? Скажи мне, как можно согрешить в мире, где плохого просто не предусмотрено — ибо бог безгрешен и его замысел тоже? Выходит, и яблочко, и змей в нашем мифическом Эдеме были подсажены специально, как сюжетообразующий элемент. Они создали проблему. Динамику. Контраст. Так ли уж важно, сорвала ли Ева плод не продрав глаза спросонок или по чьему-либо наущению? В принципе, это вообще могло быть самое обыкновенное яблоко, ничуть не лучше остальных. Просто по сюжету следовало выпнуть эту парочку из теплицы, найдя если не причину, то хоть повод. Прямо скажем, выглядит все так, будто этих невинных овечек попросту подставили. Впрочем, это ведь миф, какой с него спрос...
-А ты-то сама в бога веришь?
-Разве что в такого, как я... С комплексами и манией величия, и багами в мозгах. И маниакально-депрессивным психозом. Цитирую: «И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не стал жить вечно.»; «Бытие». Что он, Адам, авторитет ему откусит вместе с яблоком? Хотя я бы сказала, что такой бог — это Она, а не Он. Комплексы типично женские — вначале требовать от мужчин доказательств верности в невыносимых условиях, а потом вознаграждать их своими сомнительными прелестями, которых без ее вмешательства у них было бы гораздо больше. Бессмысленные капризные запреты. А этот дурацкий ветхозаветный выпендреж с украшательством святилища из «Исхода»... Целых ведь три главы! Повзрослев, дама поумнела и даже завела ребенка — от которого, впрочем, тоже потребовала безоговорочного подчинения. Блин... Этак я и до Фрейда докачусь...
-Согласен, Ветхий Завет — бред больного еврея... Но христианство-то основано на Новом. А это, я сказал бы, вещь иная. Действительно учение, а не сборник анекдотов на еврейскую тему...
Глори вздрогнула и тут же презрительно скривила губы.
-Ага, апология страдания. Бьют по левой щеке — подставляй правую, чтоб им не тянуться. Прощай долги, делись последней рубашкой. Пусть садятся на шею, наглеют и размножаются твоим трудом, пусть считают, что ты им должен. А ты утешай своих оборванных детей словами о том, что на небесах им будет просто здорово. Когда с голодухи умрут... Но все равно — плодись и размножайся, не думай о завтрашнем дне, как птицы небесные! И ты должен поверить в это «учение» просто на слово, не требуя доказательств и гарантий, и впредь надеяться на гипотетического бога, а не на себя. Голосуй сердцем, твою мать!.. Инструкция по воспитанию идеального раба, который не возражает, не восстает, бесплатно работает и вдохновенно терпит хозяйский садизм. С чувством упоения своим внутренним величием. Которого нет...
Она со злостью вдавила окурок в пепельницу и отвернулась к окну.
Игорь уже открыл было рот, чтобы возразить, но вовремя прикусил язык. Он понятия не имел, что можно сказать в такой ситуации такого, чтобы не получить по морде или не стать свидетелем истерики. По опыту он знал, что если дама не льет слез и сама не утыкается тебе заплаканным лицом в плечо, то лучше сидеть и не шевелиться. И вообще сделать вид, что тебя нет.
Он смотрел в стол, слушал молчание и гадал, кто не выдержит первый.
-У меня мать была христианка, - наконец сказала Глори хрипло. — Ударилась в религию, когда отца не стало. На себя она не надеялась — надо же было на кого-то... Вышла замуж второй раз. Отчим пил, бил ее и... меня. А она вместо того, чтобы этому ублюдку глаза выцарапать, или хоть в милицию пойти, молилась. Говорила, что это, мол, крест и надо терпеть. А дебил-священник поддерживал — да-да, надо терпеть! Браки-то заключаются на небесах, какой развод, какая милиция! Вы, дети мои, в церкви венчались! Ему что, он не смотрел за тем, как его мать пьяному ублюдку тапки в зубах приносит... «...Так же и вы, жены, повинуйтесь своим мужьям, чтобы те из них, которые не покоряются слову, житием жен своих без слова приобретаемы были, когда увидят ваше чистое, богобоязненное житие.» Вот так! Ведь «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать»! Ну он и дал матери благодать... Пожизненную больницу для душевнобольных после черепно-мозговой... И мне бы дал, да только я к тому времени уже три года жила по впискам. Терять-то нечего было.
Глори щелчком выбила из пачки сигарету и снова закурила. Пальцы у нее ощутимо дрожали.
-С тех пор как слышу про доброго бога и непротивление злу, из себя выхожу. И извиняться за это не буду. А тех, кто говорит мне, что это испытание и промысел божий, вообще придушу нафиг — в качестве промысла. И всех, кто посмеет вякнуть мне про послушание и безоглядное исполнение чужой воли, хотя бы и трижды божественной — тоже. Я, черт возьми, личность и буду драться насмерть с каждым, кто посмеет угрожать моей свободе... А боль — что боль? Настоящая боль делает не поэта, а циника или пьяницу. И ничего благородного в ней нет... Истинные страдания оставляют выжженную землю, а не духовное богатство. Она не сделает тебя сильнее: просто ты должен быть изначально сильным, чтобы противостоять ей. След боли в тебе привлечет разве что подростка; тот, кто сам ее испытал, предпочтет не видеть ее в тех, с кем живет.
Она совершенно неромантично чихнула и наконец-то посмотрела на Игоря.
-Не кури столько, - неожиданно для себя посоветовал он. — Спорим, рак легких тебе тоже не понравится.
Глори расхохоталась так, что выронила сигарету и уткнулась лбом в стол, всхлипывая от смеха.
-Ничего... не скажешь, - с трудом выдохнула она. — Ты умеешь... Подобрать нужные слова. Не ожидала.
Снова повисло молчание — уже не угрожающее, а вполне мирное, когда каждый занят своими мыслями.



-Ладно, хватит тут атрабеты разводить... - проворчала она. — Пойду спать. Ты со мной?
Игорь промычал что-то неопределенное, не поднимая взгляда. Предложение было обязывающим и пугающим одновременно. Глори исчезла в темном проеме, а он невидящим взглядом уставился в исцарапанную столешницу. Можно было пойти домой. Правда, часовая прогулка без плейера была бы на редкость нудной...
Можно было бы остаться.
Игорь уставился в окно, взвешивая оба варианта. Не хотелось ни того, ни другого. Витька в большой комнате упоенно слушал что-то в наушниках



Он как можно тише прокрался внутрь, думая в основном о том, как бы забраться под одеяло и поспать, а во вторую очередь — как бы не разбудить спящую девушку. И лишь устроившись рядом и закрыв глаза, он понял, что она не спит.
Уютная дрема мигом слетела. Свалившаяся было с плеч гора, издеваясь, вползла туда снова. Игорь чувствовал себя обязанным что-то сделать, но толком не понимал, что от него требуется — встать и уйти в противоположный угол, обнять или сделать вид, что спит. Мгновения капали, как вода из неплотно закрытого крана.
Или это были часы. Или это было сердце.
Наконец он услышал вздох и почувствовал легшую ему на грудь прохладную ладонь. На этот раз Игорь был трезв как стеклышко и ничуть не сомневался, что это не белая горячка и не сон. Открыл глаза — хотя в абсолютной чернильной тьме это было совершенно ни к чему — и медленно коснулся ее предплечья, плеча, ключицы... Локтя, бедра... Ольга была полностью раздета.
Усилием воли он не позволил себе ничего даже подумать по этому поводу. Просто придвинулся ближе и коснулся щекой ее плеча. Ждал, почти хотел, чтобы она его оттолкнула...
Дотронулся до шеи, медленно провел пальцами вдоль ключицы, остановился, давая возможность отстраниться. Нет. Помедлив, легко коснулся соска и услышал, как ее дыхание сбилось и стало глубже.
Он вздохнул и смирился с неизбежным.

Он заметил, как она бросила взгляд на его руки, вздрогнула и отвернулась, поморщившись. Черт поймет этих женщин. Полночи не дают спать, а наутро смотреть не могут...


Примечания

...хватит тут атрабеты разводить... - Ольга «Глори»— явная жертва толкинистской заразы. Здесь, похоже, она ссылается на «Атрабет Финрод ах Андрет» («Речи Финрода и Андрет», неканонический текст Толкиена), имея ввиду длинную философскую беседу с последовавшим обсуждением личных проблем.