ШКАТУЛКА
(аллегория)


Ник не сопротивлялся, когда его втащили в комнату; фактически, он этого не заметил. Его уронили на матрас в углу, затем легко щелкнул замок и что-то лязгнуло, и наступила тишина, пронизанная бледными солнечными зайчиками и яркими пятнами капающей где-то воды. Матрас под ним казался легким, как облако, а тело напротив — тяжелым и приятно-теплым; в голове вертелась детская считалка пополам с каким-то котенком с конфетного фантика, который глупо хихикал и подпрыгивал в голове.
Через некоторое время до него дошло, что глупо хихикает он сам, и это вызвало новый приступ веселья, да такой, что Ник скрючился на матрасе, повизгивая от восторга; яркие блики звуков заметались по комнате и столпились где-то у потолка. Он слышал, как захлебывается в экстазе орган, празднуя торжественное и жуткое крещендо стуков и шорохов, и его собственного сдавленного голоса. Полосы золотого сияния взлетали в недостижимую высь, венчаясь белоснежным сводом чертогов Света, где радость человека, свиньи и атома сходились в одну неразличимую нить с переплетенными между собой волокнами, и Ник чувствовал себя всеми тремя — то маленьким атомом, несущимся в бесконечности, то кастрированным поросенком, ликующим над помойкой, то ветхозаветным Адамом, познавшим только что Добро и Зло и ничего еще не знающем о наказании.
Он почти не замечал окружающего, да и, собственно, замечать было особенно нечего. Стены были кое-как оклеены желтого цвета обоями, содранными кое-где до бетона и вымазанными чем-то грязным и непонятным; уляпан был даже потолок. У окна напротив матраса стоял стол, покрашенный зеленоватой краской, похожий на те, что часто ставят в школах и прочих учебных заведениях, правда, этот не был исписан переделанными стихами и формулами, и прочими ученическими декларациями типа «Вася П. любит Машу С.»; рядом была табуретка. В углу у двери стояло пластиковое ведро, второе такое же было у окна, и в нем валялся одинокий окурок. Выход из комнаты перекрывала тяжелая железная дверь с глазком — такие обычно можно видеть в качестве квартирных. Больше в комнате ничего не было.
...Через некоторое время он затих, и лицо приобрело выражение, пожалуй, некоторой задумчивости. Ник облизал пересохшие губы. Все вокруг немного расплывалось, окно казалось пятном света.
-Небо... - прошептал он, - голубое... Цветы...
Цветы летели в небе стройными косяками, как журавли на юг, глядя в зенит тремя расходящимися лепестками и упираясь друг в друга листиками; они казались тяжелыми с виду, но как-то изумительно легко парили в голубизне эфира...
Еще немного погодя он понял, что это всего-навсего фигурная решетка. До земли было девять этажей; город казался отсюда чашей с блюдом из домов и асфальтовых плоскостей, которую огибала река. Это была лишь половина города, но отсюда этого не было видно; да Ник не мог видеть и этого, поскольку лежал на полу. Эльфийский храм постепенно приобретал черты реальной комнаты — хрустальный свод потолка покрыли пятна и трещины, потеки бетона тихо заливали золото стен.
Чертог изменений...
Ник посмотрел в небо, затем — на покрытый линолеумом пол. Рядом с матрасом стояла двухлитровая пепсикольная бутылка с водой. Он отпил из нее, полил себе немного за шиворот. Поднялся, подошел к двери и попинал железо.
Заперли...
Что же — такова судьба. Его накрыло с головой странное беспечное настроение, какое появляется иногда, когда человек понимает, что никуда ему уже не деться... Он уже знал, что будет, но пока это было лишь облачко на дальнем горизонте — когда хорошо, что можно не бежать и не суетиться, все равно бежать некуда, дракон хватает за пятки, и пусть себе хватает, циклоп перегородил выход из пещеры, и, тщательно ощупывая овец, подбирается к твоему голому животу...
Можно немного побыть Одиссеем, коли не захотел быть овечкой... А лучше — ребенком, закрытым в детской, полной игрушек, пока не пришел папа с ремнем. Ник улыбнулся — почти нормально, без примеси безумия во взгляде.
-Где игрушки? Где мои игрушки?
С любопытством заглянул за стол, увидел притаившийся мусор и бросился посмотреть с другой стороны, словно там могли прятаться сбежавшие маленькие человечки.
-Ну, где же вы? - Ник выдвинул единственный ящик и на секунду застыл. - У-у...
Внутри лежал стакан с чайной ложкой внутри — она звякнула и выкатилась — и нечто совершенно волшебное.
Шкатулка.
Она была черная с необычным рисунком, небольшая — пожалуй, туда поместилась бы лишь небольшая стопка писем, и может быть, пара колец — скажем, обручальное и... ну, к примеру, подарок от соседа по парте в школе. Нет, лучше подарок от лесного эльфа. От Короля Эльфов, так.
Ник потряс шкатулку, там что-то зашуршало и стукнуло. Письма и кольца... Он попытался открыть шкатулку но она была заперта, и ключа не было. Замочная скважина дразняще чернела на передней стенке.
-Пусть, - пробормотал он. - Так лучше. Так лучше...
Теперь он знал, что там есть кольцо Короля Эльфов и таинственные письма. Пока что-то заперто, ты можешь абсолютно точно знать, что внутри. Знать, что открыв дверцу шкафа, найдешь там Волшебную Страну, а вовсе не старые платья, воняющие нафталином и пылью... Поставил шкатулку на стол, положил голову на руки и стал ее разглядывать.
Она была покрыта лаком, гладким как стекло, и совершенно чудесным на ощупь; он придавал черному цвета гладкость и глубину бархата, а остальные краски делал одновременно ярче и мягче. Внутри, конечно, настоящий черный бархат, а не какой-нибудь дешевый плюш. Мягкий... Ник почти чувствовал его под пальцами — тонкие, гладкие ворсинки, как мех... По стенкам бежали узоры из листьев и птиц, склевывающих ягоды. Птицы не походили на павлинов или жар-птиц из детских сказок; они были ярко-синими, как птица счастья, с золотыми умными глазами. Хитрые птицы, хитрые, как кукушки, и мудрые, как совы. Такие они, птицы счастья...
А на крышке — сидела на ветке одна, самая хитрая и самая мудрая, и указывала распахнутым крылом на страну позади себя, точно приглашая. Ветвь, на которой она сидела, была зелено-серебристой, как майская зелень в инее, но на вид совершенно не холодной. Дальше, справа, был луг и еще деревья, а за ними, кажется, холмы, и все это было накрыто чистейшим звездным небом. Тропы никакой не было, Но казалось, что за деревьями и холмами лежит бесконечность и вечность, которую можно выразить всего в трех словах, понятных Нику, как собственные трусы.
Страна Вечного Кайфа...
Может быть, там не было эльфов, может, они там были, но главным было другое. Там было хорошо и совсем не было клеток, а в небе косяками летали цветы и звезды, которые никто не загонял в жесткую плоскость решетки. Она выглядела так, как будто там можно запросто летать. Как в счастливом сне...
Ник тихо замурлыкал, прикрыв глаза. Солнце скрылось за угол, и комната погрузилась в сумерки, но он почти не замечал этого — тень от зелено-серебристых веток накрывала его; но где-то глубоко внутри, в предательском земном теле уже начинал шевелиться какой-то беспокойный червячок глухой голодной тоски. Он вздохнул и посмотрел на шкатулку. Она по-прежнему была здесь — может быть, уже не сияя столь ярко, как в лучах ушедшего солнца, но она была здесь. Чуть более таинственная и мрачная...
Там, за зелеными холмами, должно быть, кладбище. Конечно, оно должно быть там — мох и покосившиеся кресты, и тишина... Спокойная тишина, разлитая под вязами, как туман — и ничего кроме нее. И туман, настоящий туман, белесый и плотный, как облако...
Ник прерывисто вздохнул и выглянул в окно. Там был город, однообразных серо-коричневых тонов, с неровно налипшей краской солнца, квадратами дворов и пятнами пустырей — грустная реальность индустриального центра. Он выудил окурок из ведра и нашел в углу спички, потом скривился от внезапной тошноты и бросил все это на подоконник, едва не столкнув локтем стакан с окна. Противно и пронзительно звякнула ложка.
Смутный червячок голода потихоньку вгрызался в сознание и становился все отчетливее и сильнее, и стремясь задавить его беспокойную настойчивость, он опять сосредоточился на шкатулке. Образы на ней уже приняли вид какой-то легкой угрозы, полунамека, полуяви. Злые эльфы утаскивали туда детей, когда им удавалось их украсть, а в лесу несомненно жили оборотни, а у синей птицы в глазах застыла усмешка мошенника. Сюда, сюда, давай сыграем...
Что же все-таки в этой шкатулке? Мусор и паутина прежних лет? Засушенное сердце любовника, или его палец, или детская погремушка от умершего младенца? Что-то же там шуршит и постукивает...
-Нет, нет, - пробормотал он. - Нет. Король эльфов в лиственном венке, из клена, да. Юные красивые девушки, которые танцуют на поляне. И там можно быть совсем одному...
...День потихоньку клонился к вечеру, за окном темнело. Внезапно зажглась тусклая лампочка на потолке, и Ник вздрогнул от неожиданности. За решеткой окна постепенно зажигались огни, небо было исчерчено серо-огненными полосами заката... Ветер свистел в грубой коже бетона, так, что было слышно даже сквозь закрытое окно. Он то ли хрипел, то ли шептал что-то, но слов разобрать было невозможно.
Ник очнулся от тяжелого забытья и припал к воде. Тошнота накатывала волнами, попеременно с приступами жуткого неестественного голода, мучившего его душу равно с телом; он шептал что-то, не сознавая, и то и дело опрокидывался куда-то... Комната все больше напоминала подвальную комнату, жутко и странно скрещенную с канализационной трубой. Грязно-желтые стены были придавлены бело-серым потолком с пятнами, напоминающие об общественном туалете. Освещенная электричеством выгребная яма с потеками дерьма по стенам, которые ползут все ниже и ниже и вот-вот затопят все вокруг, зальют пол и стены, заполнят рот, желудок и легкие, не оставляя места для мыслей и жизни вообще.
Интересно, может ли существовать мир на дне выгребной ямы... Люди, которые живут в дерьме, дышат им, едят его и пьют, и копят, и воруют его друг у друга, не подозревая, что это такое для людей «верхнего» мира... И умирают за него, и думают о том, что кто-то, наверное, может жить в субстанциях еще худших, и есть там, и пить, и красть это друг у друга, и подозревать, что в их невообразимых сортирах на дне может таиться цивилизация, которая...
Он согнулся над ведром в приступе тошноты, но желудок был пуст. Ник некоторое время разглядывал пластиковые, плохо отмытые стенки с какими-то пятнами и думал о том, что кто-то, верно, склонялся над этим ведром и до него, и думал о том, что немного раньше в этой комнате был кто-то...
Спина покрылась холодным потом, его трясло. Оставшиеся мысли бегали по кругу, глупые и странные, как на заедающей пластинке с детской песенкой. Сейчас это совсем не казалось смешным, скорее страшным, очень страшным, и мир тонул в чем-то темном, где нет ни одного светлого пятнышка.
Голод...
Всеобъемлющее пожирающее изнутри чудовище, питающее чувство собственной бесполезности и ничтожности, и порождающее мелких настырных чудовищ боли с тупыми то твердыми, то мягкими зубами, стремящихся возможно дольше продлить бескровное пиршество. Кое-где по телу расползалась липкая плесень онемения, еще более жуткая, чем боль. Ник пытался стряхнуть ее, но рука хватала только воздух; да и был ли там воздух? Он попытался отделить свое сознание от ужаса и беспомощности, ухватить хоть одно светлое пятнышко, но ничего не выходило. Любое светлое воспоминание расползалось гнилью, любые образы, реальные и вымышленные, превращались в липкую плесень.
Что-то тронуло истончившийся разум бледным лучом.
-Шкатулка, - простонал он хрипло. Слабыми пальцами стащил ее со стола и прижал к животу, свернувшись на полу. Тихие звуки били в мозг как треснутые колокола хриплым, каркающим звуком, шорох казался скрежетом раздираемого металла, а собственный тихий стон — ревом сирены. Он затих, свернувшись на полу, касаясь щекой холодного пола. Пальцы ощущали уютное дерево, как последний крючок реальности, за который можно было зацепиться. Холод был спасителен, он отвлекал от единственного в мире желания голодного тела и души...
Пальцы Ника полуосознанно двигались по лакированной поверхности, гладили ее и ласкали, как будто это была последняя вещь в мире. Он плохо помнил, почему ему так нужна эта маленькая вещь, но чувствовал, что в ней — его единственное спасение. Кажется, в ней лежит что-то важное, что-то, в чем еще остался смысл и надежда, что-то, приносящее облегчение...
Он лежал некоторое время, силясь припомнить, что же это такое. Что-то очень, очень важное и нужное... Что же сейчас ему могло быть так нужно? Что это, что?..
Внезапно в голову пришла мысль абсолютно простая и гениальная, в ней было спасение от голода и страха; и он тихо засмеялся от теплой и свежей мысли, от облегчения. Как же он не догадался сразу? Ведь это так просто... Ник дрожащими пальцами поднял шкатулку и потряс. Что-то опять зашуршало, а потом стукнуло в стенку, внутри было явно не меньше двух предметов — то, что шуршит, и то, что стукается о деревянную стенку.
То, что шуршит — это, конечно, белые мелкие кристаллы в целлофановом пакетике. Только целлофан может так шуршать, таким вкрадчивым тихим шорохом, таким прозрачным и светлым... А второй предмет... Ник представил себе пластмассовый небольшой цилиндр с иглой на конце, и по его телу пробежала дрожь нетерпения.
Несмотря на слабость, он быстро сел и попытался открыть шкатулку, правой рукой ухватившись за крышку и с силой стараясь отделить ее, но это оказалось бесполезно; он сломал ноготь и поранил палец, но совершенно этого не заметил. Скоро он устал и бросил ее на пол; синяя птица нагло пялилась на него, точно дразня. Тело Ника покрылось холодным потом, он дрожал так, что стучали зубы.
Он поднял шкатулку и швырнул ее об пол, но она осталась цела, он дотянулся до нее и бросил опять, целясь в пятно на стене, но и на этот раз ничего не вышло: маленький деревянный ящичек был сработан на редкость прочным. Наконец Ник бросил ее на пол, подхватил за табуретку за ножки, и, с трудом поднимая ее, принялся бить ею шкатулку. Она подпрыгивала от ударов, царапая пол, и наконец треснула. Он кинулся к ней, разломил пополам в поисках белых кристаллов...
Ник был так уверен, что увидит их, что долго не понимал, что же такое оказалось у него перед глазами.
...Между деревянных стенок лежал засушенный цветок бессмертника и маленькая фигурка-нецкэ, изображающая толстого улыбающегося человечка, который, кажется, должен приносить удачу. Ник смотрел на них некоторое время, а потом подхватил табуретку и начал остервенело бить лежащие на полу предметы, пока шкатулка не превратилась в щепки, и тогда он упал на пол без сил и кажется, отключился.

Прошло довольно много времени, когда в замке заскрежетал ключ и открылась дверь, пропустив двоих.
-Как он там? - спросил один.
Другой нагнулся и пощупал пульс, взяв Ника за руку.
-Шепчет что-то... Не пойму. - он пошевелил ногой щепки и труху, оставшуюся от цветка.
Повозившись еще, они вышли.
Ник продолжал сжимать у кулаке черный лакированный обломок дерева, что-то шепча. Из глаз его неудержимо текли слезы, оставляя на щеках мокрые дорожки. Наконец он нашел в себе силы приподняться на локте и коснуться рукой маленькой кучки мусора перед собой. Треснутый божок жалобно смотрел на него...
Ник тихо лег обратно, продолжая шевелить пальцами щепки с остатками чудесного рисунка. В наполненной тишиной комнате раздавались только его всхлипывания и причитания:
-Шкатулка... Шкатулочка...




11. - 23. 03. 2002 г.