Кофе для самоубийцы

I m crying, I m dying...
I can see what s wrong with me -
It s in my head...
...Man is not my brotherhood,
I am of the dead...
...The reasons to hide were the reasons I cried
Fools pass laughing still.

«Deep Purple»

Ветер нес мелкий сухой снег по скользкой ночной улице; обледенелый асфальт казался грязно-блестящим и неровным. Ветер пробирал до костей, холодил щеки и пальцы, колол инеистыми острыми иглами даже прямо сквозь кожаную куртку.
Миха прикрыл лицо рукой и взглянул вперед. Обычный социалистический подъезд: красноватый электрический свет, искаженный краской, пробивался из двух окон, два других смотрели темными глянцевыми глазницами. Покачивающиеся уличные фонари сияли сквозь ветви облезлой аллеи, казалось, что реальность покачивается под ногами — и дома покачиваются тоже.
Бывают такие картинки в кинофильмах : очень статичные — для кино — и очень тревожные; как будто сейчас вместо людей выйдут из подъездов зомби и начнут охоту на людей. Мрачная романтика смерти...
Миха нажал тремя пальцами код (кодовый замок еще работал — местная шпана знала код и поэтому не спешила его выламывать. Да и из железной двери не больно-то повыламываешь...) и вошел в теплое и страшноватое место. Ему постоянно казалось, что здесь должно что-то случиться, ничего не случалось — и это было еще более жутко...

«Подъезды — вечное. То вечное, от чего трудно избавиться. Ты растешь, выбегая из него — каждый день становясь при этом старше и не думая об этом, ты приходишь из школы, заходя в него, наконец, тебе бьют там морду твои же приятели, тебя встречают там оплеухой твои же родители. В собственный подъезд ты входишь тысячи раз, не считая и уже почти не замечая его. Грязь, окурки, ободранные стены с надписями «Цой жив!» и привычной графикой на сексуальную тему...
Я помню, у нас в подъезде был цветок в горшке. Всегда один и тот же, я помнил его еще ребенком, когда еще даже не мог дотянуться до подоконника, где он стоял. Он меня зачаровывал, казался чем-то сказочным: живое зеленое чудо посреди зимы, летом — разведчик зелени посреди бетона. За ним ухаживала старая бабка, каждый день выходила поливать его, хотя сама уже едва могла передвигаться...
Потом бабка умерла, и цветок медленно засох. Горшок быстро превратили в пепельницу. Вот и вся сказка...»

...-Чего? — не расслышал Миха.
-Закурить, - наглым тоном повторил жующий подросток. - Закурить нету?
Миха окинул его взглядом. Да, Репин такого не рисовал... «Найковский» прикид, почти налысо остриженная голова, наглые — слишком наглые, ведь почти ребенок! — глаза... Явно вожак...
-Мал ты еще курить, сопляк.
Подростки развязно засмеялись.
-А куртку не подаришь? Куртка хорошая... Делиться надо.
-Да в нее ж двоих таких как ты засунуть можно, мальчик. Или вы это... Поделитесь? Так на четверых не хватит.
По всей видимости, жертва не собиралась сдаваться без боя, и они это поняли, отступили. Против взрослого парня четверо малявок были явно слабоваты, а тут еще не понятно, чего от него ждать.
-Ну ладно, ходи пока... Пока не похудеешь. - пошутил подросток. Миха только фыркнул . Мелкой шпаны он не боялся, и драться умел, так как был сам обитателем окраины. Да и шуточка была не из лучших: он был достаточно тощим, чтобы пролезть в канализационную трубу.


...Бегство. Что это такое? Нельзя сказать, что он не пытался сбежать от людей. Он пытался. Можно сказать, всю жизнь — рисуя, пытаясь писать стихи и читать фантастику, да едва ли ни лежа на очередной женщине, все время пытался спрятаться. Он не хотел знать, что есть кто-то хуже него, и кто-то лучше, что койоты занимают место волков, что волки изгоняют койотов, а койоты — лис, что есть группировки, вожди, фанаты и сумасшедшие.
Одинокий волк — легенда, в природе он обязательно погибнет. Но отчего-то он хотел быть одиноким волком...
Не вышло. Жизнь захватила и понесла, не позволяя вырваться и задуматься, не желая слушать никаких объяснений и оправданий, никаких «но» и «если»...


«Не хочу никуда идти. Не хочу. Скоро все кончится, совсем скоро — можно даже не утешать себя, что так будет, а просто знать. Каждый раз , когда идешь куда-то, пересиливая себя, зная, что будет плохо, больно и унизительно, думаешь так — завтра все кончится. Завтра все будет позади...
А назавтра опять дрожишь, как испуганный кролик, или просто до смерти стыдишься вчерашнего страха, липких ладоней и похолодевшей кожи. Мужчина должен быть сильным! А что делать, если до смерти надоело быть сильным, и просто быть каким-то, каким тебя ожидают видеть — уверенным, компетентным, приятным, компанейским!? А если мне надоело быть приятным? Если мне надоело ради престижа посещать все эти тусовки, пьянки и встречи, и просто не могу я больше быть модным — что тогда? На свалку?
Общаги, рок-клуб, «свой» бар, «нужные» в тусовке знакомства — все один и тот же малый круг, как водоворот в писсуаре. Стоит выйти отсюда на полгода, и напрочь перестаешь понимать, что же они все тут делают. Какие-то мелкие рейтинги, выяснения, кто кого круче и масштабней в мелкой навозной куче... И каждый мелкий навозный жучок стремится едва ни к мировой славе!
Лесс считала, что я должен стать «модным» городским художником или хоть фотографом. Меня эта идея тоже здорово занимала поначалу — а кто ж не мечтал! Потом понял, что вся эта мишура привлекательна лишь для простого человека, а внутри — грязь, вонь и... кажется, зависть. А настоящее искусство? Есть ли оно вообще? Я не видел — во всяком случае, живьем... Да и мне оно не под силу. Даже если мне и дан истинный талант — что он, когда ты один? Дело даже не в том, что задавливают и не дают — нет, просто пожимают плечами и отворачиваются. Поверьте, это еще хуже.
А впрочем, с кем я говорю. Кому ни скажи — пожимают плечами и отворачиваются. Я и молчу...»


От дребезжащего звонка заныли зубы. За дверью послышались легкие шаги, потом лязганье замка. Из-за порога выглянула лохматая голова и окинула гостя каким-то мутным, «неумытым» взглядом.
-А-а, Миха. Ну заходи, гостем будешь.
Он зашел, дверь с лязгом захлопнулась. Разделся и сбросил тяжелые ботинки, заглянул внутрь. Понял, что разувался зря — тут был настоящий хлев, хоть свиней зови. По валявшемуся на полу спальнику гуляла лысая кошка Хакамада, подобранная некогда в мусорном контейнере добрыми девчонками и прижившаяся здесь. Она нервно посмотрела на гостя и шмыгнула в угол. Нервы у Хакамады были не в порядке, особенно с тех пор, как пьяные местные панки, будучи здесь в гостях, «для красоты» побрили ей хвост. Шерсть отросла, но нервные клетки, говорят, не восстанавливаются...
-Слушай анекдот. Вот, приходит один раз новый русский в компьютерный магазин и говорит...
Миха поморщился, но дослушал.
-Как Лиска?
-Кто, Лесс? Она ушла. Давно уже.
Джоник скрылся в кухне и завозился там. Миха вошел следом и уселся к батарее прямо на пол, расшугав предварительно тараканов. Местность еще хранила следы прошедших выходных — повсеместные пивные бутылки перемежались с мусором. Рядом с заляпанной чем-то плитой лежал пельмень, его задумчиво исследовало крупное черное насекомое.
-Серьезно ушла? Почему?
Миха опять поморщился.
-Я не оправдал ее надежд. Стал обычным парнем с обычной работой. Неромантично.


«Так оно и есть. Утром уходишь, вечером приходишь. Никаких прогулок под луной и ужинов при свечах. Никаких «Мы вчера провели отпадный вечер со «Сплинами», они здесь с гастролями. Хочешь, познакомлю?», никакого телевиденья, папарацци, лезущих объективом под юбку и очаровательно-бесцеремонных журналисточек, способных из простого обмена телефонами раздуть целый роман с недвусмысленными намеками на гомосексуализм. Ну и конечно, никаких джипов и отдыха на Канарах... То есть, совершенно ничего интересного...»


-Все бабы одинаковы... Ну и с кем она теперь?
Миха с трудом сохранил вежливый тон.
-Пока ни с кем. Но будет, видимо, с Серым — он пообещал взять ее на подпевки в своей группе. Это, знаешь ли, здорово льстит самолюбию.
-В свою группу? Это в «Тяжелый день»? - Не дожидаясь кивка, он хлопнул себя по вытертым джинсовым бедрам и захохотал. Потом уткнулся подбородком в голую грудь и помотал лохматой головой. Джоник мог быть чертовски симпатичным и чертовски невыносимым одновременно, как сейчас. Из него бы вышел хороший актер при его внешности и выразительной мимике... Миха когда-то пробовал его рисовать, и получалось вроде здорово, но все время казалось, что чего-то не хватает.
-Ха, это он конечно здорово ее купил... Ты знаешь, что это никакая не группа на самом деле, а самый настоящий кооператив по соблазнению баб? Я видел однажды, как они «репетируют»... Впрочем, они и вправду что-то играют, в основном чужое. Но когда им всерьез предложили сыграть в баре, Серый ответил, что выпить и по... хм... в общем, это они мастера, а голоса и слуха Бог не дал. Мол, выйдешь петь — бутылками закидают... Ну кто ж виноват, что парень с электрогитарой выглядит лучше, чем без нее! Вон и у меня на стене басуха висит. Она не работает уж лет пять, но тем не менее дает мне возможность корчить из себя музыканта-изгоя и непонятого гениального композитора. Девкам что, они все равно баса от соло не отличат...
-А если какая-нибудь догадается? - Миха представил, как двигает кому-нибудь байку о своей гениальности, и скривился.
-Милый, те, которые догадаются, те с такими группами и не связываются. А связались — сами виноваты. Серый, когда был лет на семь помоложе, знаешь как делал? Доставал где-нибудь запись ранних Deep Purple, еще до того, как там Гиллан появился, «Shades...» или «April» какой-нибудь, и списывал оттуда инструменталки, стараясь, чтобы качество было похуже. А потом покупал на это фуфло какую-нибудь девчонку подоверчивей, что это он играет на соло-гитаре, а его приятель Макс — на клавишных. То же мне, Блэкмор... Ну Серый еще сыграл бы простое что-нибудь, но Макс-то и гамму до-мажор не осилит, даром что три года в музшколе просидел. Что, не веришь?
Джоник, ухмыляясь, повел гладкими плечами и прищурился. Миха вдруг понял, почему никак не получалось нормально нарисовать его — он был слишком динамичен для этого, постоянно шевелился, изменял выражение глаз и изгиб губ... Рисовать такого — вопрос доброй удачи или доброго таланта. Все равно что ракетой в муху попасть.
-...Так вот, знаешь, кто его раскусил? Мама одной из девиц. Та втихую списала кассету, хотя Серый никому не разрешал этого, и притащила мамочке показать, какой у нее парень крутой гитарист. А эта мадам не так давно сама была фанаткой зарубежного рока. И знаешь, когда она наконец просмеялась, то выдрала свою доченьку как следует, чтобы знала, с кем связываться... Хорошая какая мама. Твоей Лесс тоже такая не помешала бы... Только не сильно-то это распространяй, я тоже хочу попробовать как Серый. Раскопаю какие-нибудь записи постарше... Сам-то ты не хочешь воспользоваться идеей?
Отвращение столь явно отразилось на лице Михи, что Джоник опять ухмыльнулся.
-Понимаешь... Все-таки мой прадедушка по материнской линии был князем. Не хочу оскорблять память прадедушки... Вот если бы был мошенником, тогда другое дело...- не совсем удачно попытался отшутиться он.
-Князем? - приподнял брови веселый Джоник. -Так что ж ты на дворянство не подал? Был бы аристократом...


«Шуточки... Давно это было и неправда. Так, семейное предание... Ну какой из меня дворянин? Пес окраинный, глупый и привязчивый, вот кто я такой...
Ветер... Сухие желтоватые листья на ветру... Опали и улетели.
Хотел бы я посмотреть на нормального дворянина, который бы подал! Который пришел бы к этим жирным, хорошо одетым, иззолоченым свиньям с проклятыми бумажками, и ждал бы, переминаясь с ноги на ногу. Да-да, герб... А это родословное дерево... Пропади оно пропадом... Да и сколько теперь той крови? Почему-то все склонны забывать о простых, честных предках, пахарях или мастеровых, ради какой-нибудь незаконной связи распутной прабабки с плешивым графом...
А я наверное и правда похож на собаку — на простую, непородистую блохастую псину, которую бросили переехавшие хозяева... Она не умеет обижаться и мстить, а потому спит у знакомого подъезда, не ест и не пьет из чужих рук... Тоскует и воет, и ждет. А потом умирает, когда иссякнут силы...»

-Водки хочешь? - просто спросил Джоник, усаживаясь на край плиты.
-Что, разве осталась? - с сомнением оглядел кухню Миха. - Но нет, не хочу. Лучше уж кофе. Надоело быть с похмелья.
-Щас сварю... А что это ты полгода не заходил, не заходил, а теперь вдруг появился?
-Смеяться будешь, - вздохнул гость. - Пойти некуда было. Не на дискотеку же идти, в самом деле...
-Ну а друзья?
Миха опустил голову, старательно пряча глаза в тень. Пятнышко грязи на джинсах показалось вдруг огромным, как грязное солнце, и неровным — край чуть темнее центра... У колена, на внутренней стороне бедра, была дырка. Края успели разлохматиться и открывали голую розовую кожу, беззащитную перед уличным февральским ветром...

«Друзья... Кто это? Люди, которые пьют с тобой пиво, пока оно есть? Люди, которые пользуются твоей помощью, пока ты на нее способен? ...И внутри у меня холодеет от жути — неужели я такой же, как все эти люди..?
...Пока ты подаешь надежды, всегда найдется кто-то, кто будет рядом, кто собирается ухватиться за твой хвост, когда ты рванешь вверх... Или наступить на твою голову, если получится. Пока ты тащишь их на своей спине, они будут рядом. Когда упадешь, плюнут и отойдут.
Паразиты. Блохи на теле пса. Друзья...
Как романтично: настоящая дружба, бескорыстная помощь не по счету — сколько ты мне, столько и я тебе — а по необходимости и просто... Просто по дружбе.
И я в это верил! Сколько на планете земля еще таких наивных, как я? Сколько из них хотя бы знакомы?
И может быть, лучше иметь благородного врага, чем подлого друга.
Ведь сколько приятелей сговариваются за спинами, выпрашивают, занимаются плагиатом и прямым воровством за спинами своих друзей и за счет их? А потом приходят и нагло глядя в глаза говорят: сделай мне... помоги мне... займи мне... Мы же все-таки друзья... А потом, встречая тебя на улице, не замечают в упор, беседуя с новым приятелем — конечно, это важное знакомство для какой-нибудь цели. Конечно, у него есть собственный крутой автомобиль. Конечно, он сын известного театрального критика. Конечно, его девушка — дальняя родственница Харатьяна... Конечно. Я все понимаю. Как мало все-таки нужно, чтобы купить человека...
Капля, да что там, только намек на славу и тень богатства — и все, они твои с потрохами. Дьявол девятнадцатого, двадцатого и двадцать первого века. Как сейчас просто было бы купить душу — сколько девиц продаст ее за знакомство с Киркоровым или «Иванушками»? Сколько парней продаст ее за возможность стать одним из них?
Они думают, это круто.
Бабы думают, круто быть моделью и ездить по миру. Круче некуда! Куда уж круче — ложиться под каждого модельера, и каждую шишку в агенстве, и даже под каждого фотографа, круглый год сидеть на диете и мазать лицо всякой дрянью, и пуще смерти бояться потерять фигуру...
Парни думают, что круто быть музыкантом. Круто, когда тебя пытаются разодрать на части фанаты и ты потом вынужден маскировать синяки, а на улицу даже зимой выходить в черных очках, круто годами ночевать в гостиницах и спать с фанатками, которым плевать, кто ты такой, важно только то, что тебя показывают по телевизору, круто доказывать каждому паршивому продюссеру, звукорежиссеру и директору ДК, что это твоя песня, и ты не собираешься менять ее только потому, что кому-то не понравилось слово «хрен», или имеющаяся аппаратура будет хрипеть на соло или своевольно выдавать дисторшн на каждом аккорде. Можно пожалеть даже о том, что ты не баба и не можешь просто дать им, чтобы они не приставали с советами. Хотя, впрочем, тоже не выход, наверное...
А жить с музыкантом каково? Такой же, как все — бывает пьяный, бывает больной, бывает, матом пошлет, бывает, бабу приведет... Не верят. Что ж... магический ореол славы. Может, мне повезло, что я не вижу его и не вовлечен в дурацкую гонку за славой... А может, и не повезло. Хоть какая-то цель...
Даже такая.»

-Друзья... Знаешь, Джоник, говорят — друзья познаются в беде. А тут и не беда еще вроде, а все уже куда-то разбежались. Так почему-то получается, что пиво пить всегда охотников много, как и закуску жрать. А вот посуду мыть почему-то никто не хочет...
Джоник пожал плечами и почесал голую чуть смуглую грудь.
-Дурак ты, Миха. И знаешь, почему? Ты живешь для людей и поэтому на людей рассчитываешь. А они-то живут для себя... Даже если ты встретишь такого же пионера-динозавра, как сам, то все равно нихрена не выйдет — вы оба будете жить для других и все время обламываться на этом. Пионерские идеалы, знаешь ли, вымерли вместе с пионерией. Теперь у нас капитализм. Каждый сам за себя. Закон джунглей, милый... А бабам не верь — вечно заглядывают к тебе в карман. Да они и сами тебе не верят — еще бы! Мужик — кобель, так они думают; и в большинстве случаев правы. А мы думаем, что бабы — суки, и мы тоже правы. В большинстве случаев.
Миха встал и подошел к окну. Глянул в февральскую полночь... Небо было черно-сизым и беспросветным; голые ветки вязов, облитые фонарным светом, покачивались на холодном ветру. Казалось, их вот-вот заметет мелкими колючими снежинками, но ветер нес их дальше, в неосвещенную фонарями тьму...
-Чего ж ты разговариваешь со мной, если все так хреново? Я-то тебе зачем? Порезать на мясо и кошку кормить? Каждый сам за себя... И за свою кошку.
-Хакамада не ест мяса. Она питается исключительно рыбьими головами, лапшой и тараканами... А что до этого... Понимаешь, мое хобби — изучение человеческого стада. А ты немного непохож на обычное стадное существо. В некотором роде, ты белая мышка... Неглупая белая мышка, которая не может найти выход из лабиринта только потому, что из него нет выхода... А, черт!
Джоник взвился в воздух почти на полметра, напоминая короткую мускулистую куницу, которую укусила за задницу мышь. Миха понял в чем дело и захохотал, согнувшись и держась за правый бок — у него свело мышцы от смеха. Почти хрюкая, он опустился обратно на пол рядом с одиноким пельменем и, все еще давясь от смеха, выговорил:
-Ну, психолог хренов... С пятном от кофе на заднице...
-Щас я тебе его на голову вылью, - ответил Джоник, морщась и улыбаясь одновременно. - Не углядел...
Он вылил в чашку то, что не успело сбежать и поставил на стол.
-Если не захочешь пить, остудим и кошке отдадим...
-А она будет?
-Не знаю. Пивом ее уже поили — пила... Водку не стала. Вот пепси-колу она любит, сволочь. Ей запах нравится, почти как валерьянка... Знаешь, заняться психологией — это был удобный способ отвязаться от предков. Папаша оплатил обучение в институте и купил квартиру в этом городе. Он думает, я стану психоаналитиком и крупной фигурой в нашем райцентре... Да если я туда когда-нибудь вернусь, то психом стану, а не психоаналитиком!

«Мышеловка. Маленький капкан для маленькой мышки... Не понимаю, зачем люди рвутся в областной центр, в Москву, за границу? Люди из мелких городков считают себя цивилизацией, а в областном центре их называют «деревней»; москвичи считают, что за пределами столицы жизнь кончается, а начинается провинция, где удивительно, как эти варвары еще читать не разучились...
«Немосквич» — почти оскорбление... Дурацкие паспортные проверки, как будто каждый в стране человек только и думает, как бы проникнуть в столицу и там остаться! Город психов и авантюристов — он произвел на меня именно такое впечатление. Город баксов, современной рекламы и современных пороков... Город больших лягушек из маленьких болот.
Я понимаю теперь, почему философы древности предпочитали уединение. Как, в самом деле, можно размышлять о вечном и чем-либо вообще, когда тебя дергают из стороны в сторону все — нищие, воры, мелкие и крупные чиновники, торговцы, пьяницы, цыгане, прокаженные, обыватели, посыльные, городская стража, и все орут, требуют, хотят от тебя чего-то...
Чтобы понять общество, наверное, надо отделиться от него. Но нельзя понять его, никогда не быв в нем. И можно ли считать общество благом? Я хотел считать его таковым — благом, то есть. Но... Может, я плохо учился в школе, может, я бездарный художник, но как может быть, чтобы человек стал совсем никому не нужен? Живой, дышащий, чувствующий человек, не преступник, не наркоман, даже не безработный?
Настоящая мука — думать об этом. Когда даже слез уже нет, а просто чернеет в глазах... Все — безнадежно.»

-Спорим, я знаю, о чем ты думаешь? — ядовито-зеленым взглядом посмотрел на него Джоник. Миха взял кофе со стола и отхлебнул. Явная фальсифицированная дрянь современной капиталистической пустыни по имени Россия... Интересно, как можно подделать кофейные зерна? Впрочем, икру же как-то подделывают...
А может, это не кофе виноват, просто на языке вкус какой-то горький и противный, как у жженой пластмассы. Вкус тоски...
-Ну и о чем?
-В основном обычную ерунду по поводу того, что жизнь сплошное одиночество, ты никому не нужен и если дальше так пойдет, то ты попросту перережешь вены.
-Нет, - вяло возразил Миха. — Вены — не перережу. Я крови боюсь.
-А что, из тебя вышел бы неплохой самоубийца, - Джоник заерзал на плите, вытирая джинсами темные потеки. Он вдруг стал очень похож на свою кошку Хакамаду, только с лохматой головой, бритым телом и в джинсах. Глаза одинаковые — бледно-зеленые, только иногда вспыхивают. - Только слаб ты, испугаешься. Знал я одну девчонку — восемнадцать раз вены резала, руки сплошь в шрамах, она даже феньки не носила, чтобы виднее было. Все ахали — какие страдания! Несчастная любовь, наверное! А ей просто нравилось, когда на нее все смотрят. Показуха все это была. К тому же, кажется, она оказалась лесбиянкой, хотя я не уверен, может просто не хотела заниматься этим в комнате с тремя другими парочками...
Миха фыркнул в кружку и представил себе тонкие белокожие руки в безобразных шрамах.... И помрачнел. Образ стал неожиданно ярким, таким, что его затошнило — бледные, бескровные руки в красных пятнах... Измазанное прозрачно-алым острое лезвие... Алые капли в белой раковине, оглушающий блеск электричества... Он быстро сел на пол и прислонился к стене. Над верхней губой выступил липкий соленый пот.
-Глупо, - пробормотал он.
-А ты как хотел! — Джоник с сомнением покачал ногой табуретку, прежде чем сесть на нее. Похоже, мебель доживала последние деньки. — Хочешь, чтобы не было глупо — сходи в кино. В жизни всегда все глупо. У меня мать в больнице работала, рассказывала иногда — смех один! Как-то мужика привезли после аварии с переломом позвоночника, двух ребер, ключицы и бедренной кости. Знаешь, о чем он больше всего волновался?
-О чем?
-О том, не расстегнута ли у него ширинка. В кино такого, слава богу, не показывают... Или вот еще случай. Баба тридцати пяти лет от роду прыгнула с десятого этажа на голый асфальт, осталась жива только чудом. Как ты думаешь, почему? Измена? Несчастная любовь? Как же... Она сиганула туда от мужа. Кстати, прекрасно осознавая, что делает, и что шансов выжить у нее нет. Люди — они пострашнее самих себя будут... О чем это я? А, самоубийства... Одна телка принялась пугать ближних своих что отравится ... угадай, чем? Спиртовой настойкой валерьянки. Добро бы еще клофелин взяла...
Миха пожал плечами. Он совершенно ничего не понимал в подобного рода химии, знал только, что можно умереть от большой дозы снотворного. Да говорят, и от дистиллированной воды можно умереть, если ведро выпить.
- Ты как ребенок, Миха. Даже неудобно как-то. Точно в сказке живешь. Если был бы у нас коммунизм, то тебе там самое место было бы. Скажи вот, чего тебе не хватает? Работа есть, деньги есть. Не урод, не инвалид, не псих. Что у тебя? Баба бросила — найди новую. На свой худграф не поступил? Так давно это было, забыть уже пора. Да и самому-то ведь тебе никто рисовать не мешает...
-Да нет, - ответил Миха, болтая остатками кофе в чашке. - Мне цель нужна, понимаешь? Мечта, идея... Что-то, к чему можно стремиться. Кто-то, ради кого можно жить... Боже, я уже просто чушь несу... - он потер лоб и рассеянно посмотрел на пальцы.
-Ну почему... Цель жизни — это святое. Знал я одну девчонку, и у нее была цель жизни — переспать с Гребенщиковым. Ну этим, который хотел бы опираться о платан и у которого в альтернативе есть логический блок... Ух, да она черту рога свернула ради этого! Сначала вышла замуж за какого-то болвана, который увез ее куда-то в окрестности то ли Москвы, то ли Питера — в общем, поближе. Потом из шкуры вон вылезла, чтобы выбраться в тамошнюю рок-тусовку и стать там хоть чуть-чуть заметной особой. Коллектив там почти исключительно мужской, поэтому простейшим способом познакомиться с тамошними монстрами было...
-Слушай, Джоник, у тебя что, все мысли об одном? Рассказываешь всякие гадости. Лучше б сварил еще кофе или накормил чем-нибудь...
-Как скажешь, - вздохнул хозяин и потянулся к банке с молотыми зернами. Судя по этикетке, когда-то в ней был вишневый компот. - Только жратвы нет, не обессудь. Эти троглодиты еще вчера все слопали, а как еда кончилась, сбежали. Не люблю вписчиков. Недавно мне из компьютера половину памяти выкрутили, думали, не замечу. И ведь даже точно не знаю, кто... А, ну так вот, что было дальше. Ну, не знаю уж, что она там думала — то ли, что у него длиннее, то ли, что он великий любовник... В общем, не знаю. Но под конец нашла она какого-то панка, который притащил ее на пьянку, на которой Гребенщиков был... Она вбила себе в голову, что он как увидит ее, так сразу и влюбится, на колени упадет и новый альбом ей посвятит. А он в ее сторону даже не посмотрел.
-Откуда ты все это знаешь? Ты, Джоник, не человек, а просто какой-то сборник грустных анекдотов.
«Сборник анекдотов» ехидно ухмыльнулся и ответил:
-А мне ее сестренка младшая рассказала. Куда как более разумная особа, ей-богу... Но это еще не конец. Короче, вернулась эта дама в родной дом в великой депрессии и с сифилисом в придачу. Попыталась повеситься, но не дали. Запихали в больницу. Сифилис вылечили, голову — не знаю... Потом, кажется, она вышла замуж и родила. А на стене у нее дома висит плакат с Гребенщиковым формата А-два... До сих пор. Хорошая цель жизни, правда? Прежде чем добиваться чего-нибудь, стоит задуматься, а хочешь ли ты на самом деле это получить. Прописная истина.

«Бедная девочка...
Лесс говорила, что фанатизм — это диагноз, но при этом приятный. Она сама была фанаткой Майкла Джексона, «Металлики» и Бутусова. Довольно странный набор... Причем сама она вечно смеялась над этим. Мол, стану знаменитостью, и всем им пиво поставлю за то, что они в моей жизни были... А вот известность — это был ее большой кумир, даром что не человек... Она очень тщеславна, Лесс... Очень.
Ей всегда хотелось, чтобы вокруг была толпа обожателей, и можно было бы указывать пальчиком: «Ты... не помню, как тебя зовут... Принеси пива и фисташек. Черт, холодно. Кто-нибудь не одолжит мне куртку? О, спасибо, мальчики...» Звезда и почитатели. Класс...
А я был всегда наоборот. В школе не мог читать стихи перед классом, а когда надо было вступать в пионеры и читать клятву перед строем, покраснел как рак и молчал. И так было неуютно, что запомнилось только это. Не помню ни как галстук повязали, ни как на экскурсию потом водили. На всех фотографиях, сделанных там, я выгляжу очень бледным тощим мальчишкой с огромными испуганными глазами... Семейное предание гласит, что меня в три года напугал пьяный Дед Мороз, заставляя рассказывать стишок и подбадривая матами. Отец спустил его с лестницы и пожаловался в профсоюз, а меня уложили спать...»

В кухню с осторожным достоинством вплыла Хакамада. Покосилась бледно-зеленым глазом на гостя, а потом подняла лысую голову и переступила лапами.
-Оп! - Джоник ловко поймал ее в прыжке и посадил на предплечье. Кошка потерлась лысой башкой о его гладкую кожу и хрипло мурлыкнула. - Заскучала, шалава. Умная, только вписчиков боится. Да я иногда и сам их боюсь... О, слушай! Надо ж будет на холодильник замок повесить. И как я сразу не догадался... Слушай, сними свой кофе, а то он опять сбежит. Кстати, глянь в холодильник — может , там молоко осталось.
-Да в твоем холодильнике мышь повесилась. Там уже небось и полиэтиленовые мешки съедены.
-Вполне возможно... Слушай, нарисуй Хакамаду.
-Она ж лысая.
-Ну и что. Мало ли кто лысый. Вон, Ленин тоже лысый был, а его даже казахи рисовали. И сам он тогда получался похожим на казаха... А тут подумаешь — лысая кошка. Я ее портрет на стену повешу, скажу, что это моя бабушка.
-Бросил я рисовать, - вздохнул Миха.
-Серьезно? Почему?
-Не могу. Вернее — не хочу, тошнит меня от этого. Творческая импотенция.
-Ну-у, творческие люди! Странные вы какие. Один хочет рисовать, но не умеет, а другой умеет, но не хочет... Слушай, если человек один раз научился, скажем, плавать, то потом-то уж не утонет. Умеет уже. Или вот ты когда-нибудь молоток в руках держал? Первый раз, небось, тоже по пальцам попал.
Миха, заранее сморщившись, отхлебнул кофе. Странно — вкус самый обычный...
-Это ж тебе не гвозди заколачивать. Техника, даже очень хорошая техника — это еще не все...
-То-то всякие идиоты квадратики на бумаге рисуют, а потом за искусство выдают. Впрочем, может, мне этого просто не понять. Просто иногда всякие искусствоведы с таким смаком обсуждают всякое дерьмо... Типа, заходишь в галерею, а там вместо картин — роспись общественного туалета. Или что-то вроде этого. И гуляют всякие там критики в костюмах, бабы в вечерних платьях, а говорят что-то типа: «Вы не находите, что на творчество этого художника сильно повлияла поэзия Бродского? Или может быть, еще немного — Пастернак...»

«...Как тяжело просыпаться по утрам и видеть вокруг все время один и тот же день. Все время один и тот же, как будто кто-то замкнул время в кольцо, и ты бегаешь внутри, как муравей в банке, не в силах куда-то деться... Ничего не происходит. Ты садишься все время в тот же автобус и едешь по той же самой дороге. Каждый раз декорации переставлены слегка по-другому, актеры играют чуть по-разному, но пьеса все время одна и та же...
По-моему, каждый сценарист обязан быть шизофреником — иначе как он умещает в сознании разных людей, мужчин и женщин, и детей, и стариков... Он должен думать за каждого, а значит — сойти с ума. Свои должны быть одновременно чужими, а чужие — своими, и твое лицо превращается то в рычащую морду, то в ангельский лик... Если есть Бог, то наверное, он давно сошел с ума, стал собакой, ловящей собственный хвост...»

-...Миха, ты похоже, уже спишь. Вот что, или выметайся домой, или ложись в комнате на спальнике, - Джоник включил в кране воду и ополоснул лицо. - Да я и сам не прочь поспать. Умаялся за день.
-А? Да нет, не сплю, - он вообще плохо спал в последнее время. - Отвлекся просто. Кстати, не найдется у тебя веревки и мыла?
-Зачем? Зад намылить и подпоясаться? А, ты же не знаешь этой шутки... - Джоник зевнул и поежился. - В другой раз расскажу.
Миха невольно усмехнулся.
-Пойду домой.
-Ну смотри... Я ж тебя на мороз не гоню.
Встать, одеться, натянуть ботинки и выйти — тихо и привычно, как автомат.
Хакамада вышла в коридор и провожала его едким зеленым взглядом, нервно подергивая хвостом. Вместо мяуканья она издавала хриплое сипение, точно ее душили; неопрятная серо-коричневая шерсть стояла дыбом...
Лязг замка, впереди — привычные грязно-синие стены, напоминающие о морге или промышленном холодильнике. Ни разу не видел ни того, ни другого...

«Не хочется оставаться. Не хочется идти куда-то. Чтобы идти, надо как минимум знать, зачем. Путь... Лестница. Бесконечная лестница вниз. Как долго падать... Почему, если человек хочет стать богом, даже мелким домашним божком, он вынужден сделаться для начала чертом? Отрастить клыки, когти и копыта, выучиться пинаться, кусаться и царапаться, только чтобы защитить свое маленькое Добро? А потом добро делается ни к чему — зачем оно кому-то, у кого лишь клыки и когти вместо губ и пальцев?
Зачем?»

У окна подъезда стояла маленькая фигурка, ковыряя и без того ободранный подоконник. Рядом стояла то ли большая пепельница, то ли настоящий цветочный горшок, полный окурков.
-А, привет еще раз, юный любитель гоп-стопа, - хриплым голосом сказал Миха.
Подросток испуганно обернулся и сжался. Он был один, да и храбриться было не перед кем.
-Что-то ты не так смел, как раньше. Уже не ждешь, пока похудею... И закурить не просишь... Что, папаша пьяный выгнал?
-Не твое дело.
-А в морду?
Бежать было не куда, да еще от взрослого парня с длинными сильными руками. И он просто отодвинулся, насколько позволяли стены.
-Боишься.
-Я брата позову...
-Что ты врешь-то? - Миха посмотрел на него тяжелым, мрачным взглядом. - Ведь нет у тебя никакого брата.
-Есть. Он сидел уже, убьет и как звать не спросит, - голос пацана начинал заметно подрагивать.
-Сидел, и ты хочешь? Думаешь, это доблесть?
Испуганный подросток замолчал, явно не зная, как ответить, чтобы не ударили. Страх и унижение заметались в глазах, как крысы в клетке.
Миха снял куртку и протянул ему:
-На. Ты ж хотел ее снять. Трусливый какой-то грабитель попался... Что, только стадом смелые, да? Шакалы мелкие...
Пацан не шевельнулся. Миха презрительно плюнул ему под ноги, накинул куртку себе на плечи и шагнул в холодную февральскую ночь.

«Что-то кончилось. Крапивинские мальчики стали гопниками, отличницы-пионерки вышли на панель. Благородство стало показухой, а наглость — достоинством. «Хорошо» и «плохо» стали «модно» и «немодно», хотя вряд ли это можно сравнить. Если при этом вслух пожалеешь, что твоя мамаша на сделала аборт, то говорят, что ты грешишь против Бога... Который стал сумасшедшей собакой и гоняется за собственным хвостом. Чушь, чушь.
Холодно. Кажется, зимой всегда холодно и не спится. Качаются фонари под ветром, и кажется, что землю сейчас сдует, и взору откроется плоское серое зеркало, в точности отражающее небо, такое же плоское и серое. У кофе появляется вкус жженой пластмассы, у одежды — статус «верхней». Лед на стеклах, лед в мыслях...
Первый снег — чудо, все последующие — досадная необходимость. Любое чудо хорошо в первый раз. Потом — это уступка или коммерция... Кем, черт возьми, стал бы Иисус Христос, если бы превращал воду в вино на каждой вечеринке? Первый Наполеон был великим человеком, а большинство остальных окончили дни в психушке.
...Если человеку не давать спать, на который день он сойдет с ума?
Черт, где-то здесь было снотворное. Такая белая пластиковая баночка...
Вот. Можно еще поставить музыку. «Dead can dance», хорошая вещь... Лесс так не любила, когда я это ставил. Хочу уснуть под музыку, никогда еще этого не делал...»





5 - 7. 02. 2002.




События, имена и приведенные истории могут быть не основаны на реальности. Город и эпоха могут оказаться вымышленными. Мысли, слова и чувства могут не соответствовать мнению автора.



Ненормативная лексика опущена из соображений цензуры.