Erne © 2003

Последний друг


Старый Мервин Ленхайм сидел в кресле у теплого камина. Он был один — слуга дремал в соседней комнате, и это было неудивительно в такой поздний час. Последние пятнадцать лет старика серьезно мучила бессонница — он спал от силы три часа в сутки, а остальное время бодрствовал, хотя иногда это было сущим мучением — желание заснуть через некоторое время превращалось в жуткую мигрень, от которой плохо помогали даже отвары Магистра Жизни.
Мервин не был в обиде на природу за неизбежную болезнь людского рода — старость, но уж очень неуютно было ему бодрствовать по двадцать часов в сутки, не имея возможности даже читать. Последние несколько месяцев он и людей-то различал в основном по голосам, а вместо лица, прищурившись, видел лишь светлое пятно с темными провалами глаз... А слушать, как прекрасные исторические книги или творения великих поэтов читает бубнящим тоном слуга, было выше его сил, и потому он занимался в основном тем, что записывал свои воспоминания — на ощупь, загибая уголок на каждом исписанном листе, чтобы не перепутать его с чистыми.
Ему, что ни говори, было что вспомнить, несмотря на то, что основную часть своей жизни он просидел в месте, занимающем на большой настенной карте примерно столько же места, сколько его ладонь.
Это место называлось Гвинфом, и историю его Мервин как раз и записывал сейчас на мягко шуршащих листках: о столетней давности пакте межу человеческими магами и народом Эссейде, когда люди поделелись с эльфами знанием, а эльфы с людьми — землей. Так маги получили Гвинф. Это был уютный маленький городок, состоящий из белого и зеленого цветов — белых домов и зеленых деревьев, белых скал и зеленой воды...
Это был его способ убежать от старости — уносясь мысленно в прошлое; возможно, что точно так же человек может убежать и от смерти, но те, кто бывал по ту сторону, уже ничего не расскажут, и нет никакого толку слушать живых — все они могут лишь догадываться, не больше.
Ленхайм опустил руку с пером и задумался: как, интересно, умирают эльфы? Что они знают о смерти и думают ли вообще о ней те, кто живет с точки зрения человека почти вечно? Он никогда ничего не слышал об Эссейде, постаревшем или умершим от старости. В Гвинфе жило несколько эльфов, и одного из них — Алланиса — он знал на протяжении почти восьмидесяти лет, и он был все таким же юным и ясноглазым.
Странно, но пока Мервин был немного моложе и крепче, у него никогда не было времени поразмышлять спокойно, без суеты; но теперь, когда он не может сам даже встать из кресла, времени оказалось сколько угодно. Вот он и сидел, представляя себе то, что уже не мог видеть — луну, играющую на белых как мел скалах прямо у него за окном, блики на воде, а может быть, даже и ночную призрачную радугу... И Анну, его прекрасную молодую жену, живую и веселую, которая ждет его на берегу...
Мервин не знал, что проснувшийся слуга сейчас глядит на его безмятежную улыбку угрюмым взглядом и думает, что старик совсем сбрендил от старости и пора бы ему уже и... Но слуга был молод и не смог бы понять, что молодой человек от старого зачастую отличается лишь немощью тела, а немощь души может поразить человека в любом возрасте.
В конце концов, к старому Ленхайму судьба была благосклонна и пожаловала ему сразу два дара: он мог умереть там, где хотел, и так, как хотел, а это очень мало кому удается. Молодому задиристому магу-неофиту, который еще даже не получил свой диплом, смерть от старости в мягкой постели обязательно покажется чем-то постыдным и отвратительным Но, если он доживет хотя бы до первых седых волос в бороде, то поймет, что для того, чтобы умереть в бою или лихой уличной драке, не требуется ни ума, ни искусства, не говоря уже обо всем осталбном. Напротив, первыми гибнут глупые и самонадеянные выскочки. Если задуматься, что может быть хорошего в том, чтобы погибнуть, ничего не успев? Не написать книгу и не оставив детей, просто по глупости, от того, что захотелось показаться самому себе смелее других, да еще в момент, который для этого никак не подходил...
Мервин Ленхайм вздохнул с легкой печалью — то, что он вспоминал о тех событиях, которые казались ему тогда героическими, теперь было так далеко, что запросто можно было спутать давно прошедшую явь с так же давно виденным сном... Более глупые или просто более смелые друзья уже полвека как спят вечным сном и он уже почти не помнит их... Может, они и не друзья вовсе, если их так легко забыть?
Старый маг протянул измазанные чернилами пальцы к столу, нащупал колокольчик и потряс им.
Через некоторое время появился слуга, лениво волоча ноги.
-Что хотел господин Ленхайм? — с трудом подавляя зевоту, спросил молодой голос. Он сейчас думал, что если этот старый хрыч захочет подогретого вина с пряностями, то его придется ждать очень долго... Наверное, до утра.
Но Мервин не хотел вина. Он прищурился в сторону свечи, которую нес в руке молодой служитель:
-Скажи-ка, Тео, что, по-твоему, такое дружба?
Юноша чуть не выронил свечу. От неожиданного такого вопроса он проснулся окончательно.
-Садись в кресло напротив...
Тео опустил блюдце со свечой на стол и опустился на указанное место. Он иногда очень злился на своего «подопечного» за безумные старческие выходки вроде этой, но нахамить в открытую не мог — не то боялся (все-таки Ленхайм — один из самых известных магов в мире! Был, по крайней мере...), не то в детстве ему все-таки внушили уважение к старости... И почему-то так сразу ответ в голову не приходил — наверное, потому, что все-таки зверски хотелось спать.
-Ну, Тео?
-Дружба... Это когда ты готов ради друга на все. Даже на смерть...
-Да? А чем она тогда, по-твоему, отличается от любви?
Молодой служитель покраснел.
-Может быть, я еще слишком молод, чтобы знать это... — ответил он, надеясь, что старик отвяжется.
Мервин рассмеялся старческим сухим смехом, а потом закашлялся. Легкие хрипели, как дырявые кузнечные мехи — видать, совсем сносилась смертная оболочка, к которой он так привык за жизнь.
-Ни один... молодой... никогда не скажет, что слишком молод, чтобы знать что-то, - наконец выдавил он. — То, ради чего ты готов на смерть — это только твоя гордость. И больше ничего...
Тео опять покраснел, но на этот раз его молчание было упрямым.
-Хорошо, мальчик... Так чем дружба отличается от любви?
-Любовь может быть только одна, - нашелся он, а потом добавил: - То есть, я хочу сказать, одновременно не больше одной.
Мервин бы с удовольствием посмеялся и над этим, но боялся опять закашляться, а потому сдержался.
-То есть друга может быть два?
-Да.
-И ты можешь сделать ради друга все?
-Все что в моих силах, - твердо сказал юноша.
-Ради обоих?
-Ради обоих.
-Что ж... А если один из твоих друзей смертельно болен, а единственным лекарством от недуга будет сердце другого? Что ты тогда сделаешь?
На этот раз Тео молчал долго. Свеча сократилась почти на толщину пальца, когда он наконец ответил:
-Я не знаю. Надеюсь, что никогда не попаду в такую историю.
-Я тоже надеюсь... Хочешь, я скажу тебе, что такое дружба?
Служитель вздохнул и молча кивнул, забыв, что Мервин этого не видит. Но старик услышал это по шороху одежд и ответил:
-Друг — это тот, кто долго был знаком с тобой и не предал тебя, когда ему было это выгодно. А если предал, то он вообще не годится в друзья. Никому... — Ленхайм на секунду умолк, переводя дыхание. Скрип в груди стал немного тише. - Спасибо, что развлек старика беседой, Тео. Иди-ка спать...
Юноша встал и направился к двери, и уже на пороге обернулся.
-Можно я задам один вопрос?
Маг слепо кивнул, щурясь в сторону двери.
-А что тогда такое предательство?..
С этими словами Тео развернулся и ушел.
Предательство? Здесь Мервин затруднился бы с ответом. Его никто и никогда не предовал, потому что он тщательно следил за тем, чтобы это было попросту невозможно. Он не верил никому на слово и тщательно проверял всех и вся, не подстроили ли ему ловушку. Это касалось абсолютно всех, даже жены. Он не доверял никому, даже тем, кого давно и хорошо знал.
Это сейчас можно не беспокоиться: кому нужда пнуть старого беззубого пса, рискуя насмерть поругаться с его хозяином? Никто в здравом уме не станет рисковать хорошими отношениями с Орденом. Но раньше...
И в итоге он толком не понимал, что значит «доверие». Это — когда ты рассказываешь приятелю, что этой ночью с девушкой у тебя ничего не получилось? А зачем ему это? Зачем такое доверие?
Так может, у него и друзе-то не было?
Мервин думал, что были. Пусть тогда, когда он был лопоухим зеленым служителем, но ведь были же! И он ни одного из них не предал... Возможно, только потому, что никто не предложил ему выгодной сделки, согласившись на которую, он и совершил бы предательство...
Пейзаж за окном всегда отвлекал его от тревожных и горьких мыслей, но теперь старик попросту не мог увидеть его. Он знал, что сегодня полнолуние, он чувствовал луну, как прикосновение чего-то живого и холодного, как его магия... Но он был слеп и не мог увидеть ее.
-Угораздило же меня так постареть за эти полгода, - прошептал он. —Угораздило ослепнуть к лету...
Но он понимал, что зимой от этого было бы ничуть не легче. Заснеженный Гвинф под зимней луной зрелище не менее впечатляющее; зимой, однако, все равно тоскливо, с какой горы ни глянь. А летом, когда все наслаждается жизнью, вдвойне обидно ощутить себя неспособным даже полюбоваться на пейзаж из окна.
«Не время для печали, - сказал себе он. — Мне осталось немного... Ни к чему тратить эту малость на тоску.»
Он через силу заставил себя улыбнуться... И заснул. Прямо в кресле.

Утро было светлым. Открыв глаза, Мервин не почувствовал особой разницы — только свет стал не равномерно-красным, а пятнистым и разных цветов. Черное пятно на подоконнике, меняющее очертания — это кот, а большое желтое пятно на столе — это солнце. Он положил на желтое руку и ощутил мягкое, как мех, тепло.
Жаль, что нельзя сунуть в него ноги.
Ступни остыли, как от сквозняка. Он пошевелил ими и понял, что пальцы почти ничего не чувствуют.
«Я умираю», - подумал он и едва не заплакал от страха. Но потом сообразил, что он просто долго проспал с ногами на полу, и немного успокоился.
На звон колокольчика отозвался заспанный Тео.
-Доброе утро, - дрожащим голосом сказал маг. Сейчас он любил юношу, как сына, только за то, что тот находится рядом. — Принеси мне горячего вина, инни.
Он снова задремал, чувствуя странную слабость. От сна в кресле должна сильно затекать спина, но почему-то он этого совершенно не чувствовал. Когда наконец появился служитель с вином, он услышал его только возле себя.
-Ваше вино, мэтр Ленхайм, - робко сказал он. Но не ушел, а остановился рядом со столом.
-Что такое, Тео?
-К вам гость, - коротко ответил тот.
-Кто?
-Beilna, - поздоровался гость, подразумевая этим, что здоровается «по-человечески».
-Это Алланис, Тео. Не беспокойся, - прошептал он и отпил вина, чтобы не закашляться.
-Allanis, Мервин.
-Я все равно не пойму разницы, Алланис.
-Есть люди, вполне прилично говорящие по-нашему. Ты научишься.
-Не думаю. Ты пришел по делу? Боюсь, что здесь не я тебе нужен. Видишь ли, я теперь на отдыхе...
-Нет, мне нужен именно ты, Мервин, - сказал эльф легким серебристым голосом. Он сел прямо на пол, на ковер, но маг ни секунды не сомневался, что это выглядит так же естественно, как если бы он уселся в кресло или даже на королевский трон.
-Видишь ли, даже наш небольшой народ редко заводит себе друзей среди людей, а из всех мы более всего схожи с вами.
Ленхайм кивнул, грея руки о кружку.
-Я долго знал тебя, - продолжил Алланис. — Я понял, что наши души подходят друг другу, как вино и чаша. Я хочу предложить тебе быть моим другом.
Мервин поставил чашу на стол. Он жалел, что не может видеть эльфа, потому что очень хотел знать, какое у него сейчас выражение лица. Обычно эльфы не склонны к мрачным шуткам в таком роде, но кто его знает.
-Я не могу, Алланис, - наконец сказал он.
-Почему?
Похоже, он действительно не понимает.
-Потому что я умираю.
-Ты болен?
-В этом возрасте все люди больны, Алланис. Мне осталось слишком мало жизни, чтобы быть кому-нибудь другом.
Эльф не ответил. Он даже не шевелился, и Мервин не мог с уверенностью сказать, есть ли он еще в комнате.
-Я и забыл, как мало вы живете, - голос был теперь гораздо ближе, и Ленхайм подумал, что Алланис стоит на расстоянии вытянутой руки от него. — Но разве это помеха?
-Хорошо. С удовольствием, Алланис...
-Beilna, - еще раз сказал эльф, уже прощаясь.
«Как немного надо, чтобы быть другом эльфу», - подумал маг и нащупал на столе перо. Найдя рядом бумагу и чернильницу, он снова начал что-то писать на листах бумаги, загибая уголок страницы каждый раз, когда заканчивал ее.

Он умер через два дня, так и сидя в своем кресле.
-Что за удовольствие умирать летом, - ворчал Тео, собирая бумаги Мервина для архива. Страницы были ужасно перепачканы чернилами, так что разобрать текст было несколько проблематично, хотя и возможно. Одна фраза была, правда, напичсана крупно и разборчиво, и этот лист лежал на столе отдельно ото всех.
Тео взял его последним, положил сверху стопки и без труда прочел:
«Посвящается моему единственному другу Алланису.»


28.10.03 — 31.10.03