Поэзия...


-К психиатру ходил?
Джон Тищев вздрогнул, но ответил:
-В пределах нормы. В заключении написано, что подобные идеи бывают иногда у специалистов, занятых древней историей... Или древним искусством. Учитывая то, что ими занято примерно девяносто процентов населения, это нормально.
-В первый раз вижу.
Фигус Максимус неодобрительно поджал губы. Вживленный в мочку уха индикатор настроения мигал встревоженным желто-оранжевым огоньком. Мигал редко, но для флегматичного Максимуса и это было недвусмысленным выражением тревоги за партнера.
Электронный психолог полагал, что их личностные параметры более всего подходят для дружбы, но отчего-то их отношение друг к другу ярче всего проявлялись в недовольстве и беспокойстве за ошибки другого. У Джона дружба лучше всего получалась с Рахиль Чен, которой полагалось быть в данном коллективе скептиком... А фактически, он уже подумывал, не завести ли с ней ребенка или двух — их генные карты предполагали высокий интеллект у потомства.
Вообще, время, когда дети могли появиться лишь у разнополых партнеров, давно прошли, да и натуральные роды не только не практиковались, а были прямо запрещены из соображений целесообразности. Впрочем, у женщин частенько появлялось атавистическое желание забеременеть и родить, но на то и есть электронные психиатры и психоаналитики, чтобы бороться с такими антисоциальными мыслями.
А стихи... А что стихи?
Давно доказано с цифрами на голоэкранах, что все стихи уже написаны, а есть даже такие, что повторяются по два-три раза у разных авторов, не знавших друг о друге и даже писавших на разных галактических языках. Вся разница — максимум три слова на строфу, с тем их и возьми...
________________

Тищев был специалистом по славянским языкам начальной фазы первого техногенного периода, но в искусстве, правда, не разбирался, да и его чип памяти по психологическим причинам не мог превышать двух целых и трех сотых единиц памяти (коллеги даже подобрали ему прозвище того самого периода, обозначавшего человека со слабой памятью — «Склеротик»). Но язык он знал хорошо, и это-то и побуждало его подбирать красивые, гармоничные созвучия слов, которые раньше назывались стихами.
Свойственные ему меланхолические настроения еще больше усиливали эту склонность, а когда он пару месяцев назад увидел растрепанную Рахиль, входящую в створ шлюза венерианской станции, то ритмичные аккорды звуков, бродившие в его голове, вдруг сами собой стали складываться в стихи:

Я помню чудное мгновенье,
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты...

Он показал получившееся Максимусу, а тот, остекленев глазами, послал запрос в центральную базу... Которая выдала ответ: «Стихи принадлежат поэту первой трети начальной фазы первого техногенного периода А.С. Пушкину.» Тищева это больше удивило, чем возмутило, и, повозившись еще с попыткой поменять рифмы и прилагательные, удовольствовался наконец древним изречением о том, что «Из песни слова не выкинешь», тем более, что и сам не видел особенной разницы между гением «чистой красоты» и гениями «светлой», «чудной», «бледной» и «жуткой» красот; а так же между «мимолетным» и «стрелометным» видениями.

В одной из попыток своих он, правда, написал что-то вроде:

Я помню жуткое виденье,
В затылок мне дышала ты,
Инстинктом самосохраненья
Давя залетные мечты.

Но это казалось уж вовсе невозможным бредом, и к весьма симпатичной Рахили относиться не могло. Идея, однако, из головы все не шла, и Джон, вместо того, чтобы работать над альтернативно возможной эволюцией модальных частиц в южнорусском диалекте, думал опять о поэзии. Было ему это порядком грустно, и заставляло еще раз задуматься над смыслом жизни (который, как известно, заключается в благе грядущих поколений). Максимус неодобрительно смотрел на него, поблескивая фиолетовым индикатором в ухе, и явно намекая на то, что хватит дурака валять, пора бы и делом заняться. Надо же, в конце концов, выяснить, что могло бы статься с несчастными модальными частицами, если бы не Васька Голозадов, изрядно на них повлиявший во время своих поездок к мельничихе Матрене близ деревни Бухалкино... В отсутствие мельника.
Полюбовавшись на себя в зеркальный купол станции, он приуныл еще больше, и с горя написал такие восемь строк:

Когда тебя осадят сорок зим,
На лбу твоем траншей пророют ряд,
Истреплется, метелями гоним,
Твоей весны пленительный наряд.

И если спросят: «Где веселых дней
Сокровища и где твой юный цвет?»
Не говори: «В глуби моих очей» —
Постыден и хвастлив такой ответ.

Слегка гордясь внушительной и печальной мудростью, Тищев нажал клавишу справки, и успел уж было совсем возгордиться собственной поэтической неповторимостью, когда на таинственно мерцающем экране наконец появилась сноска, гласившая, что стихи эти принадлежат не то саксу, не то кельту Шекспиру, в переводе на один из славянских языков каким-то филологом, территориально находившимся как раз в пределах ареала того самого южнорусского диалекта, до которого его мысли никак не желали добраться. Помигав еще секунду, компьютер выдал продолжение сонета, которое Тищев обиженно игнорировал... В самом деле, он не только повторил чьи-то строки, так еще и не додумался до прочих мыслей какого-то дикаря по такому простому поводу!
Решив отбросить тему любования женщиной и философских размышлений, Джон решил обратиться к теме вечных космических разлук, которая не была по крайней мере до такой степени заезженной. И он написал:

На иномирных космодромах,
Всегда тебя я вспоминаю,
Твой взгляд очей, поникших скромно,
Прощальный день земного мая...
...Когда ж на Альфу Эридана
Меня забросил странствий ветер,
Умом, от сна еще туманным,
Я понял — нет тебя на свете...

Хотел еще написать о скромной могилке у опушки городского парка, но остановился, потому что не был уверен, что у городских парков были опушки. И, как оказалось, вовремя...
Стихи принадлежали Нимбусу де Ре, известному поэту начала Звездной Экспансии. Кстати, про могилку на опушке у него тоже было... А заодно и про старушку, которая ждала-ждала милого из дальнего странствия, да так и не дождалась. С тем и померла, бедная...
________________

Увидев его печальные глаза, Рахиль Чен пожалела его и посоветовала отнестись к стихотворному помрачению с юмором, и попробовать написать что-нибудь смешное, пусть даже и на историческую или даже вовсе выдуманную тему.
-В конце концов, что такого в этих стихах такого важного? - наконец пожала она плечами. - Уже пять тысяч лет не принято дарить партнерам цветы и читать стихи. Человечество из них давно выросло... Ведь ты не грустишь о том, что ночные горшки уже две эпохи как вышли из употребления! Ты можешь посмотреть на них в музее или заказать голоизображение с высоким разрешением, но согласись, глупо самому их лепить. Давай лучше заведем ребенка или двух... У нас с тобой прекрасные гены и получатся очень умные дети, особенно если ты выбросишь из головы эту средневековую дурь.
Джон уныло покивал головой и отправился за советом вначале к компьютеру, а потом к Максимусу.
-В пределах нормы, в пределах нормы... - недовольно забормотал тот. - Знаем мы эти нормы. Я бы тех, кто пишет эти нормы, пускал на удобрения с высоким содержанием органики... Стихи пишешь... Так и влюбиться недолго! А кто будет науку двигать, я спрашиваю? Если все будут такими как ты, мы так никогда и не узнаем, что сталось бы с модальными частицами южнорусского диалекта без Васьки Голозадова! Может бы, весь ход времени поменялся бы! Представь, какой пласт науки останется скрытым от внимательного ока человечества — так ведь недолго и упустить что-нибудь важное! Например, появление принципиально новой частицы... Или даже разновидности частиц!
Максимус мог бормотать о пользе серьезных исследований очень долго, но кончалось это, как правило, одним и тем же — он засыпал. Так вышло и на этот раз, а Тищев, дождавшись появления в звуке дыхания Фигуса тихого посапывания, пошел погулять по карнизам комплекса в нежных венерианских сумерках. И через какое-то время на душе у него стало так весело, что Джону захотелось сочинить что-нибудь бесшабашное и веселое по-древнему. И стал он сочинять всякий бред, который — он был уверен — до него никому не приходил в голову:

У Лукоморья лесопилка
Дуб настрогала на опилки,
Кота на мясо изрубили,
Цепь в унитазе утопили,
Там леший у избушки бродит,
Все ищет дверь — и не находит,
Там на неведомых дорожках
Скелеты пляшут в босоножках,
И снова утренний прилив
На брег несет презерватив...
И тридцать витязей прекрасных
С доспехов нефть счищают ясных,
А с ними дядька Черномор
Русалок ловит на багор...
В темнице там царевна тужит:
Волк на ковре ей сделал лужу;
Там ступа с бабою Ягой
Нахально лезет в суп ногой,
Там царь Кощей над водкой чахнет —
Не подходи, бутылкой трахнет!..

Тищев представил себе Кощея с бутылкой и подпрыгнул от удовольствия. Он, правда, одного не учел: за сумерками обычно наступает ночь, а венерианская ночь темнее земной, потому что на Венере не бывает луны... А сила тяжести почти такая же, как на Земле.
Хрясь...
________________

-М-3990-4857-12, отделение 3654, номер 3. Тищев Джон...
-М-мм...
-В сознании. Повреждения номер 576, номер 687, номер 823, устранены. В психиатрической помощи не нуждается, все отклонения в пределах норм...
Металлический компьютерный голос исчез, а в поле зрения появился невысокий плотный человечек очень древнего вида. Древнего, потому что за последние две эпохи лысина окончательно вышла из моды.
-Добрый день, молодой человек. Стишками балуетесь? - он усмехнулся и стал от этого еще древнее. - А вам разве на основном курсе не рассказывали, что все стихи уже давно написаны?
Тищев с трудом сел, чувствуя зуд в местах только что сращенных переломов.
-Рассказывали... Но не может же этого быть!
В руках человечка появился калькулятор, точнее, карманный суперкомпьютер, которому придали форму калькулятора.
-Ну... Давайте посчитаем. Существует пять основных стихотворных размеров, для начала... И в каждом количество стоп не меньше х-мм... и не больше х-мм... Получаем м-мм... - он быстро забарабанил пальцами по клавиатуре. - Возможных рифм в каждом языке примерно н-мм... тысяч. Слов в языке примерно х-мм... тысяч. Умножаем, делим, складываем... Вам понятен ход моих рассуждений?
-Х-мм...
-Я знал, что вы умный молодой человек... Итак, в двадцатом веке по древнему исчислению стишками баловался примерно каждый пятый, и в среднем писал их за жизнь м-мм... А прекратилось все это относительно недавно. Итого — х-мм... миллиардов. Умножаем, отнимаем, делим, складываем... Так вот, за н-мм... лет, прошедших с тех пор, все возможные логические сочетания во всех существующих языках были использованы примерно по четыре раза... Понятно?
-Но... То что я сочинил тогда, перед тем как упасть... - После сна Джон еще туго соображал. - Это ведь такой бред!
-Молодой человек... То, что вы, как вы выразились, «сочинили», является компиляцией двух пародий на стихи очень известного поэта... Древности, разумеется. Хотя частично вы правы, пара строк действительно принадлежит вам.
-И...
-Никому из древних не пришло в голову, что кому-то в море может понадобиться презерватив... Да и в оригинале соответствующих строк не было, так что над ними никто не сообразил поиздеваться. Так что поздравляю! Вы являетесь единственным живущим в наше время поэтом... Можете смело зачитывать ваши гениальные строки партнерам по размножению. Я уверен, они будут в восторге!..



© ERNE 16 июня 2003