Erne © 2003
Муза


Автор благодарит Стивена Кинга за его книгу «On writing», и за мысль о том, что у муз могут быть не такие уж возвышенные мотивы...



От меня ушла муза.
Я это не в том смысле, что у меня «авторский затык» или что-то в этом роде, а в том, что у меня была самая настоящая муза, в смысле тетка с титьками и в хитоне, как у греков. Правда, со времен Гомера они изрядно измельчали (во всех смыслах) и размножились, так что теперь напоминают маленьких грудастых эльфов, как их Андерсон описывает, только побольше. Цветок такая конкретно раздавит, если сядет. Да и нектар они не употребляют. Моя вот пила исключительно коньяк с лимоном, да к тому же и материлась.
Муза — это почти жена. Я не в том смысле, что с ней можно переспать или она будет мыть тебе посуду на кухне или стирать носки — как раз тут вас ждет полнейший облом. Да, честно говоря, я вообще не очень понимаю, зачем они нужны — пишу-то я все равно сам. Идею моя вдохновительница тоже хрен подкинет, а вот поучать — это с нашим удовольствием! Это она завсегда готова была... Пока не свалила.
Хотя ладно. Лучше, наверное, по порядку. Не дай бог, тот, кто это прочтет когда-нибудь, подумает, что у меня была стервозная жена маленького роста, которая ленилась готовить и стирать носки.
Ничего такого.

Сначала я жил себе, как любой дерьмовый графоман, марал бумажки и рычал на всех, кто пытался довести до моего сведения, что не буду я ни Пушкиным, ни Гоголем, и нечего делать розовое от смущения лицо, всучивая кому-нибудь свои писания — не красна девица.
Я не очень-то понимал, с каким еще лицом можно это делать, чтобы вообще хоть кто-нибудь согласился все это читать. А розовый смущенный человек авось да написал что-нибудь...
Правильно.
Именно.
Этого-то все втайне и ждут. Страстно стонущей женщины на парчовых простынях... Не в курсе, делают ли простыни из парчи и как на них положить стонущую женщину, чтобы она в процессе не ободрала себе задницу, но словечко красивое и не вполне понятное для всех, кроме портных. Это не я придумал, не одна книжка с таким приколом написана, я только спер. Но честно сказать, я предпочел бы страстно стонущую женщину на чем-нибудь попроще, хотя бы на советской х/б простыне возраста моей бабушки. В конце концов, смысл-то в женщине, а не в простыне, на которой она так страстно стонет.
Что до литературы, так спорю на что хотите — для современного редактора книга без секса — бумага для туалета. По крайней мере, половина читателей (а именно, мужская) осознанно или неосознанно ищет на странице именно ЭТО, чтобы всласть покапав слюной на буквы, затем фальшиво обругать «современную безвкусицу» и «бездарную порнуху». За женщин не поручусь, зато с гарантией могу сказать, что почти все мои знакомые из прекрасного пола прочли «Эммануэль».
Так что, чтобы не разочаровывать редактора, я обычно вставляю постельную сцену примерно каждые полсотни страниц. Мог бы и чаще, да фантазия у меня не очень богатая, а личный опыт не столь велик, чтобы достоверно описать, к примеру, однополый секс, ни разу не перепутав, чего, кому и куда. Правда, несмотря на соблюдение этих простых правил и собственную музу, ни одной книжки я так еще и не напечатал.
Впрочем, я ушел от темы, а остановить меня некому — муза, стерва, свалила. На чем я остановился?..
А! Ну да. Сначала никакой музы не было, но я, как человек грамотный, помнил, что они имели место в греческой мифологии, было их девять штук, и, чтобы не передраться на почве творческой ревности, каждая занималась своей работой. Потом из мифов они перекочевали в мировую литературу в качестве иносказания. Почитайте там Пушкина или кого еще, убедитесь...
Ну, я и думал, как любой постсоветский атеист, что муз и барабашек не бывает. И полуметровую фигуристую тетку с хитоном чуть ниже пупка я принял, само собой, за белую горячку.
Потом я стал пить значительно меньше: потому, что эта мелкая стерва выпивала весь коньяк и заявляла, что без этого работать не может... Типа, выбирай: или муза, или пьянка. Я по глупости выбрал первое.
Короче, когда я проснулся с похмелья, я обнаружил ее сидящей на своем столе и перебирающей бумажки, и подумал, что у меня поехала крыша. Было мне плохо и тошно, и я даже ничего не спросил, просто пялился на нее, как баран.
-Привет, - сказала она хриплым, как у Высоцкого, голосом. — Я муза. Меня зовут Аксинья.
Я продолжал хлопать на нее глазами, думая, что говорящая «белка» не к каждому приходит, а только к личностям с исключительно богатой фантазией. Эта мысль никакой законной гордости не вызывала в силу похмельной головной боли; а еще было интересно: Аксинья — греческое имя или не греческое?
-Я муза, - повторила она, теряя терпение. — Теперь — твоя муза.
-А почему Аксинья? — глупо спросил я.
-Ты что, не понял, урод? Встать!!! Быстро за стол!!! Работать!!!
-Водички принеси, а? — жалобно попросил я. — Пить очень хочется... Не могу я сейчас работать. Помереть могу только.
Глаза у нее почернели от возмущения:
-Что-о?! К нему, идиоту, прилетает муза, а он!
Я положил голову на подушку и прикрыл глаза, согласный поменяться ушами с любым глухим, пока она не улетит или не заткнется.
-Ладно, - неожиданно смилостивилась она. — Делаю в первый и последний раз...
И щелкнула пальцами.
Похмелье пропало.
-Ох, - вздохнул я с облегчением и снова закрыл распахнувшиеся было очи, на сей раз с намерением немного расслабиться и поспать. Не тут-то было!
-Встать!!!!!
От этого вопля я попросту слетел с кровати и завис в воздухе (уверен, что все соседи по моей девятиэтажке с первого по пятый подьезд — тоже).
-Хо-хо-хорошо, - обреченно согласился я, поняв, что от нее не отделаешься. Подтянув под себя ноги, я оперся ими об пол и добрел до стола. Сел.
-Ну? — презрительным тоном поинтересовалась она.
-Погоди, - миролюбивым голосом сказал я. — Ты, выходит, настоящая муза?
-Нну.
-Как тебя там?..
-Аксинья.
-Погоди, - я наморшил лоб, поспешно вспоминая греческие мифы в изложении Куна и мысленно загибая пальцы. — Десятая, что ли?
Она злобно прищурилась, готовясь что-то сказать, но я поспешно поднял руку:
-Погоди-погоди. Понимаешь, я мог немного отстать от жизни... И не только я. В конце концов, ты уж извини, но по античке у меня в институте был трояк с пятой пересдачи, но кажется, что Аполлона в древние времена сопровождали девять муз... Дочери Зевса и... и... забыл.
Муза посмотрела еще более презрительно. До меня вдруг дошло, что она — тетка обалденно красивая, и если меня не посетила тайная мысль как-нибудь вдохновенно затащить ее в койку, так только потому, что она была ростом с младенца, а я не педофил. Во всем остальном это была просто мечта поэта — ослепительно синие глаза, цвета золота — без метафор и гипербол — волосы, стройная фигурка под коротким хитоном, полные груди, длинные ноги и все такое.
Вот только смотрела она на меня отнюдь не благосклонно. Конечно, она пояснила мне суть дела: что греки и Аполлон — все это было давно и неправда, так же как и скандинавский Мед Поэзии, что муз на самом деле до хрена и любого пола на выбор, а алкоголь она предпочитает употреблять сама, потому что у теперешних бездарных авторов и без него мозги прокисли.
Я слушал и кивал.
Потом Аксинья опомнилась и поспешно добавила, что муз все-таки не так много и получить себе музу — редкая честь, достающаяся редким писателям и поэтам, а так же редким художникам, редким скульпторам и редким композиторам.
Под конец полуторачасовой лекции у меня сложилось впечатление, что муз разыгрывают в бесплатную анонимную лоторею среди алкоголиков и графоманов, чтобы отвратить их от неправильного пути.
-Короче ладно, - спохватилась она. — Давай работать.
И облизнулась.
Я с привычным робко-розовым лицом вытащил свой любимый труд проследних трех месяцев и положил на стол.
Аксинья с сомнением оглядела мою физиономию и сообщила:
-У тебя недостаточно смущенный вид. Никто не поверит в твой талант.
Я обалдел.
-А как надо?
Она закинула ногу на ногу и с видом профессора всевозможных наук сказала:
-Ну... Желательно то краснеть, то бледнеть. Но этому трудно выучиться, так что потом порепетируем... А для начала так: рукопись надо не с простецким видом вытаскивать из ящика стола, заваленного порнушными журналами и мятыми сигаретными пачками, как у тебя, а со священным трепетом на вытянутых руках вносить в папочке, которую потом дрожащими пальцами развязывать... Если дело происходит у тебя дома, то есть такой стандартный ход любого настоящего гения: раскидать по квартире как можно больше исписанных листков, а если гость не то что дотронется до них, а хотя бы просто взглянет, немедленно, краснея и отворачиваясь, хватать их и прятать.
Я икнул.
-Так... Если твой труд будут читать прямо при тебе, надо с очень красным лицом делать вид, что ты чем-то занят, но не настолько хорошо, чтобы нельзя было раскусить, КАК ты волнуешься. Можно заламывать руки, особенно если твоя книга попала в руки к женщине... Потренируешься на друзьях, обязательно.
Она еще примерно полчаса объясняла, как надо правильно вести себя в обществе, и я почувствовал, что похмелье возвращается. Из дальнейшего я узнал, что надо терпеливо выслушивать мнение окружающих, но ни в коем случае не принимать его во внимание: настоящего гения толком все равно никогда не поймут. Но любые негативные отзывы следует пресекать тут же: если твой приятель говорит это тебе, значит, он и другим сказать не постесняется, а оставлять в списках друзей и читателей стоит только надежных подхалимов, причем желательно тех, которые сами не пишут или делают это заведомо хуже тебя: тогда они будут восхищаться твоим талантом и других этим гарантированно заразят... А там и до крупного тиража недалеко.
Потом она выдохлась и потребовала коньяка.
-А... Писать когда будем? — смущенно розовея, спросил я.
-Писать? - удивилась она. — Я разве не сказала?
-Что?
-Писать ты будешь сам. А я буду только высказывать свое ценное мнение. Если я начну помогать тебе писать, то я буду тоже виновата, если ты облажаешься. По крайней мере, ты сможешь меня в этом обвинить. Учись, кстати, предусмотрительности: если когда-нибудь будешь писать вдвоем с кем-нибудь, делай это так, чтобы ответственность за ошибки и проколы была на твоем партнере, а все идеи и удачные места можно ненавязчиво так приписать себе... Да и чужие заслуги тоже себе присвоить, только в меру. Если заметят, тебе не поздоровится...
Она вздохнула и облизнулась опять.
-Давай, что ли, коньяк.

Так у нас и потянулось.
Аксинья ведрами глушила коньяк, а потом млела и просила называть себя «Кисой» и чествовать как лучшую музу. Я слушался, утешая себя тем, что могло и такой не быть, тем более, что она такая красивая и хорошо смотрится с паркеровской ручкой в руках. А потом еще вспоминал, что музу не каждому дают, и был почти доволен жизнью.
Ее план состоял сплошь из женской логики, но, вспомнив, что женщины добились-таки равных прав с мужчиной, я решил что некий смысл в их рассуждениях должен быть. И вел себя именно так, как она от меня требовала: уже не розовел, а краснел и падал в обморок от смущения, как пятнадцатилетняя монашка при виде голого мужика, прополол ряды собственных критиков, оставив самых восторженных и посетил все местные творческие тусовки, найдя, что атмосфера там весьма похожа на то, что моя муза описала мне в качестве идеала.
-Я хочу быть самой знаменитой музой в мире, - сказала она как-то в слезах счастья от хвалебной рецензии в одной клубной стенгазете. — Потому что я, несомненно, самая талантливая муза в мире! И, кстати, вырежи все эротические сцены, пожалуйста. Когда герои трахаются, ты уже не сможешь выдать это за лучшую прозу в мире... Пусть только разговаривают, ну целуются еще, хотя это уже слишком... Все должно быть возвышенно и печально.
Я послушно вырезал.

Так прошло два года. Хвалебные рецензии в клубных стенгазетах лились рекой и повторяли в принципе одно и то же: гений, высокая проза, современный классик, шедевры некоммерческой интеллектуальной литературы...
Но меня по-прежнему не печатали.
-Ничего, - развалившись поперек печатной машинки с рюмкой коньяка, говорила пьяная Аксинья. — Медленно, но верно. Видишь? Нас все хвалят! А что никто печатать не хочет — так это мода на потребу толпе, продолжай наше правое дело, и рано или поздно найдется лопу... э-э... ценитель, который примет эту макулату... э-э... замечательную... ик!.. прозу за то, что мы под ней подразумеваем... Кстати, если подумываешь взять псевдоним, я согласна уступить свое имя... Ак... ксинья.
Тут она уснула, впервые за два года оставив меня одного.
Я задумался.
Муза валялась поперек печатной машинки, пьяная в копирку (в стельку так все равно не напьешься) и изрядно потолстевшая. Стройные ножки обзавелись целлюлитом, а золотые волосы обвисли и свалялись.
И как я до сих пор не заметил разницы? То есть, я конечно привык к ней и радовался своей большой славе и центральному положению в нашем мелком болоте, но уж больно надоело падать в обморок при виде каждого потенциального читателя. Боюсь, кое-кто из них уже начал считать меня эпилептиком. Лизать задницу мнению критиков уже вошло у меня в привычку и не вызывало даже минутных раздумий, а круг друзей расширился до обобщенно-размытого лица Восторженного Ценителя с единственно возможным на нем выражением обожания.
«На чем же она так растолстела? Худенькая такая была...» - подумал я.
То, что музы не едят, я давно понял. Коньяк только пьют. Ведрами. Правда, Аксинья рассказывала, что муза очень даже может потерять форму, и что среди муз иногда проводят конкурсы красоты, и победительницы обычно похожи на богинь — рослые такие, ослепительно красивые и очень возвышенные, а их авторам достаются нобелевские премии и мировая слава...
Ага.
Слава.
«Так они славой питаются!» - догадался я. Голодные музы безвестных стеснительных поэтов должны худеть и стареть на глазах, а музы попсовых знаменитостей превращаться в рубенсовских тетенек с надменными мордами вахтерш... Только вот почему это музы всяких Лермонтовых-Достоевских побеждают на конкурсах музовой красоты? Они же должны быть жутко перекормленными!
Я выпил рюмочку коньяку, которым моя Аксинья отказывалась со мной делиться в бодрствующем состоянии, и раскусил и этот секрет. Вероятно, от заслуженной, честно заработанной славы музы растут в высоту и превращаются в прекрасных женщин, каковыми их считали поэты вроде Пушкина или хотя бы, те же греки... А от незаслуженной славы они толстеют и становятся безобразными, как моя.
Я, конечно, не был полностью уверен, но все-таки решил устроить эксперимент и посадить свою музу на диету.

Первым делом я перестал краснеть и падать в обмороки, когда ко мне подходили любопытствующие подхалимы, и забросил изобретенные Аксиньей истории многочисленных страданий и творческих мук, а так же прочих грустных историй о собственной тяжелой литературной судьбе.
Моя Аксинья бесилась, устраивала истерики и приказывала мне вернуться ко всему этому под страхом ее ухода, и получалось это у нее достаточно убедительно, чтобы я начал задумываться о том, а не вернуться ли мне, действительно, к прежнему?
Но тут я заметил, что моя муза начала худеть, и обрадованно прекратил еще и подчиняться ее литературным вкусам, предпочитая им собственные, и заменил некоторых своих пафосно-тоскливых Чайльд Гарольдов на более, по моему мнению, соответствующих описываемому миру персонажей. Аксинья уже ничего не говорила, а только молча дулась и худела еще больше. Она стала очень похожа на прежнюю красотку, только ворчливую, истеричную и с недовольной физиономией. Коньяк она глушила по-прежнему, но почему-то совершенно от него не пьянела.
Когда я не пошел на очередной литературный вечер и отказался завывающим голосом читать стихи о высокодуховной тоске и высокой красоте сплетенных обнаженных тел на андеграундно-упадническом фоне помойки, это оказалось для нее последней каплей.
Она влезла на печатную машинку, и, попирая бумагу худенькой ножкой с обломанными грязными ногтями, предъявила ультиматум: или я возвращаюсь к пути мировой славы и возвышенной литературе, или она уходит.
Я пожал плечами и переставил ее с машинки на пол, а сам, поправив бумагу, продолжил описывать грязную, кровавую и совершенно не интеллектуальную сцену, которую Аксинья никогда бы не смогла понять. А именно, как человек ловит рыбу, при этом еще и бесстыдно радуясь красоте пейзажа...
Муза всхлипнула и включила телевизор, чтобы отвлечься от моей наглости. Как раз показывали конкурс красоты.

На следующий день — был выходной — едва проснувшись и успев только побриться и перекусить, я вернулся в комнату и вновь обнаружил ее в горделивой позе на печатной машинке.
-Я больше не хочу с тобой общаться, - сказала она, едва дождавшись моего взгляда. — Ты не понимаешь моих высоких устремлений и того, насколько я тебе помогла. Впрочем, я и не жду благодарности от такой своевольной свиньи, как ты. Я научила тебя всему! Ну да ладно... Если ты не понял, что сам во всем виноват, значит, ты еще и дурак. Я ухожу от тебя к поистине творческим людям, которые меня поймут! И ты еще позавидуешь нашей славе.
Она медленно повернулась ко мне спиной и начала подниматься в воздух, делая это с черепашьей скоростью.
Я молча смотрел.
Мне даже стало грустно: я уже привык к ней. В самом деле, у нее ведь есть масса прекрасных качеств... Но я не мог держать в качестве музы тетку, которая думает не об искусстве, а исключительно о еде.
А вы смогли бы?
Это в любом случае сложный вопрос.
Аксинья явно ждала, что я прыгну за ней из окна с воплем: «Вернись, единственная, я все прощу!». Но я не прыгнул, а просто стоял и смотрел вслед, и она вынуждена была удалиться, чтобы сохранить литературную ценность в собственных глазах.
Иногда я вижу ее очень мельком, в основном тогда, когда она тайком заглядывает ко мне в окно, чтобы выяснить: не плачу ли я о ней? Она же иногда расспрашивает моих теперешних друзей о моих успехах, очень надяесь услышать, что я попал в психушку от тоски по ней или хотя бы бросил сочинительство. Увы, они пока ничем не могут ее порадовать.
Я хочу сказать, что на самом деле я очень благодарен ей. Правда, не за то, что она научила меня хорошо писать или общаться с людьми, как она думает, а за то, что она отбила у меня охоту делать это плохо...
Впрочем, несмотря на благодарность, я думаю, что если увижу у себя на столе еще какую-нибудь музу, желающую с моей помощью добиться всемирной известности, то не раздумывая, запущу в нее пустой бутылкой из-под коньяка.
Вот.





4 ноября 2003