ERNE © 2002

Только для фанатов

...БЫТЬ С ТОБОЙ


Я боюсь младенцев, я боюсь мертвецов,
Я ощупываю пальцами свое лицо,
И внутри у меня холодеет от жути —
Неужели я такой же, как все эти люди?
«Нау»

Снег превратился в раскисшую кашу: стояла нешуточная оттепель, довольно часто случающаяся в феврале. Днем даже выглянуло солнце, сразу сделав сосны — медными, а небо — лазурным, какое бывает только ранней весной. Февральский обманчиво-теплый ветер сдувал снег с веток; мокрые хлопья тяжело падали вниз, пробивая дыры в подтаявшей снежной корке.
Серый, очень скучный обычно зимний парк словно обрел цвет — взгляду попадались яркие пятна, и даже кричаще-яркий «кокакольный» киоск казался, вопреки обычному, уместным. Со стоящего между ним и проезжей частью рекламного щита улыбалась рекламная блондинка, красивая до одури и такая же, наверное, глупая.
«И зубы у тебя фарфоровые, — мысленно поддразнила ее Марта. — И мозги резиновые.» И едва удержалась от того, чтобы показать рекламе язык. Она всегда немного завидовала телекрасоткам, безупречному макияжу и ухоженной коже, а главным образом — аристократической непринужденности поз и движений.
Сама Марта (Мария по документам) имела внешность довольно невзрачную, а в восемнадцать лет это здорово портит жизнь, и даже не столько жизнь, сколько мнение о себе — а это еще хуже. Тем более в неустойчивое еще время тысяча девятьсот девяносто... впрочем, это уже не так важно. Главное, что когда особенно не на что надеяться и утешаться нечем, хочется иметь что-нибудь, чем можно гордиться, и при этом нельзя отнять... Не так давно можно было заработать на перепродаже импортной жвачки, пользуясь неразберихой и безнадзорностью... Но жвачка когда-нибудь кончается, вернее, наоборот — ее можно купить на каждому углу и поэтому торговать ею не имеет смысла. Длинные ноги — тоже своего рода жвачка, ими невозможно торговать вечно; неважно, на каждом они углу или не на каждом — все когда-нибудь надоедает и выходит из моды. Что остается? Наверное, смысл, если в такое время он еще есть у кого-то... Правда, Марта уже вышла из того возраста, когда о нем думают впервые, и еще не доросла до того, когда к нему возвращаются.
Смысл жизни — дети о нем еще не задумываются, а взрослым уже некогда, и в итоге он достался подросткам и старикам. Пока дети играют, а взрослые работают, молодежь пишет стихи, слушает музыку и режет вены. Любое из этих занятий — способ поиска, если не лучшего, то просто чего-нибудь иного. Любой из них считает, что он — герой мифа, и всегда очень больно бывает обнаружить, что это не так. Что мир не вертится вокруг, не прыгает на цыпочках, что он, возможно, вообще не замечает тебя...
Поэтому быть Мартой казалось лучше, чем Марией, хотя девушка, носившая оба этих имени, никогда не задумывалась, почему первое ей нравится, а второе нет. Марта — это мифологический персонаж. Мария — реальный человек, сто шестьдесят восемь сантиметров от пола, восемь килограмм лишних, шатенка, глаза карие, любит фрукты и зеленый цвет, не любит вареные овощи, комедии и классическую музыку, боится врачей и родителей, когда они не в духе. Ничего интересного.
...Те, кто любил когда-то гулять с плейером, замечали, что жизнь превращается в клип, пока слушаешь, а сам ты — персонаж клипа, и нож мифа отсекает от реальности ненужное и несущественное: страх, лишний вес, нелюбовь к вареной свекле, излишнюю слезливость и боязнь высоты... Нажав кнопку, человек превращается в миф. К сожалению, севшие батарейки или кончившаяся кассета обрывает его, да и не будешь же всю жизнь ходить в наушниках. Разве что сжечь паспорт и уйти за ветром на запад, и ехать на попутных КАМАЗах, пока не упрешься в море... Но ведь земля-то круглая, и от себя не убежишь...
Нет, убежать можно. Ванна с теплой водой и острая, только что из упаковки, бритва обычно разрешает все противоречия навсегда. Так же как и полет с девятиэтажки, и горсть снотворного...
И веревочная петля.

...Что ж, было и это.
В пятнадцать лет, Маша — тогда еще не Марта — неумело связала петлю трясущимися мокрыми пальцами, и, продев ее в бетонную дыру над дверным проемом, оттолкнула табуретку. Она почти не понимала, что делает, а когда потом уже, через несколько дней, поняла это наконец — чуть не сошла с ума от запоздалого ужаса — а что, если бы получилось? И, не думая, что делает, забилась в какой-то угол, закрыв руками голову и дрожа, чувствуя, что от страха останавливается сердце... Она начала бояться себя — как боится иногда человек на краю пропасти, боится — что прыгнет... Но неизмеримо сильнее, как, наверное, может бояться человек, который знает, что прыгнет. И до сих пор вздрагивала от ужаса иногда, когда это вспоминалось уж слишком отчетливо.
Тогда — попросту оборвалась хлипкая бельевая веревка, к тому же завязанная неумело. Она упала, больно ударившись коленями об пол и локтем о дверную ручку, и так и осталась сидеть в неудобной позе, бессмысленно глядя на грязный носок, валявшийся на полу, как будто этот носок был всем, что осталось в мире. Возможно, так оно и было в тот момент, и если бы носок исчез, сознание утратило бы последний смысл и провалилось в бездну, на грани которой и балансировало. Марта молча плакала, не замечая слез, не чувствуя, как промокают джинсы на коленях, а соль жжет губы...
Потом пришли родители — может, через полчаса или час, чувство времени исчезло для нее. И увидели дочь в дверном проеме прихожей, в слезах и с веревкой на шее, бессмысленным взглядом глядящую на грязный носок...
Отец с перепугу сунул ее под холодный душ, прямо в одежде, и, как оказалось, правильно — холод привел в чувство (врачи потом пояснили, что холод вызвал выброс адреналина в кровь), а мать еле удержалась от обморока, и потом выпила чуть ли ни весь флакон валерьянки. Наверное, нелегко найти дочь в петле... Хотя и живую.
Потом ее затаскали по врачам, всяким психиатрам и психологам, что было все равно бестолку, а отец привел свою сестру, сидевшую в декретном отпуске с ребенком, чтобы ни на миг не оставлять дочь одну. Это помогло больше — тетушка была с легким характером, а кроме того, вечно пищащий младенец с его потребностями не оставлял лазейки мрачным мыслям. Именно тогда Марта поняла, что любит детей.
О неудавшейся попытке самоубийства прознали в школе, и все встречали ее гробовым молчанием, словно она забеременела или, скажем, устроила взрыв в центре города — в то время для средней школьницы это все были события одного порядка.
-Это та самая Верховских, — шептались где-то за спиной едва слышно, но все же достаточно внятно. Класс подумал и решил, что это из-за Лешки из 10В, красавчика и спортсмена. Версия быстро распространилась, и сам Лешка ходил героем, задрав нос к потолку. Еще бы — мало какой десятиклассник мог похвастаться, что из-за него девчонка повесилась.
Естественно, Лешка тут был ни при чем. Просто чувство собственной ненужности и заброшенности затопило весь мир и весь космос до самой туманности Андромеды, люди равнодушно ходили мимо, порой даже наступая на ноги; для учителей Верховских — это была только фамилия в первой трети алфавитного списка, ни двоек, ни пятерок, тихая девочка со средними родителями, ни мальчиков, ни подруг — даже на дни рожденья ее никто не звал, и ей позвать было некого.
Незадолго до этого как-то вечером, желая развеяться, Марта пошла на дискотеку. Попрыгав под музыку в одиночку, она устроилась у стенки с бутылкой лимонада передохнуть, и помахала рукой полузнакомым подросткам из своей школы. Они заржали, а один сказал:
-А ты чего выпендриваешься? Была бы хоть симпатичная, а то лохудра какая-то...
И прибавил еще что-то не очень понятное и не очень цензурное, зато очень обидное.
Придя домой, она как всегда ответила «нормально» на вопрос о делах, аккуратно переоделась и ушла в свою комнату. Немного подумав, решила позвонить единственной знакомой девчонке, которая хоть как-то могла называться подругой, и услышала из трубки голос:
-Извини, я сейчас занята, позвони позже... Или, знаешь, лучше вообще мне больше не звони. У меня нет времени на пустяки, родители загрузили меня английским. Пока.
Некоторое время она еще слушала гудки...
...А на следующий день нашла в шкафу бельевую веревку.

Впрочем, этот случай ей даже помог. Дело в том, что не одну Марию Верховских таскали к психиатру, и один раз она встретила там девушку своих лет, совершенно поразившую ее воображение.
Имени она не назвала, назвала только кличку — Леди.
Леди носила демонстративно-драные джинсы с нарисованным ручкой пацификом и такую же джинсовую куртку с коллекцией значков на груди (там были все значки ГТО, октябрятская звездочка, пионерский и комсомольский значки, и даже такая редкость, как значок ликвидатора аварии Чернобыльской АЭС). На руках было несколько фенечек, а так же довольно многочисленные шрамы и ожоги.
-Тебя за что? — спросила она в лоб, бесцеремонно рассматривая Марту.
-Говорят, нервный срыв... — неуверенно ответила та.
-А я вены резала. Второй раз уже, — сказала Леди, задирая рукав. — Смотри.
-Это больно?
-Нет, если бритва острая... Хочешь, попробуй.
-А я повесилась, — решилась признаться Марта.
-Ишь ты! — восхитилась Леди. — Слушай, приходи к нам. Это в парке у кинотеатра, по субботам. Вечером. У нас там тусовка.
...В парке собирались местные хиппи, вернее, просто неформалы — их трудновато было бы отнести к какому-то конкретному направлению. Это была довольно разношерстная группа, объединенная в основном по принципу любви к русскому року и нелюбви к родительским нравоучениям.
-Подваливай! — махнула рукой Леди, завидев осторожно приближающуюся новенькую. — Не укусим. Слушай, как тебя зовут-то хоть?
-Марта, — твердо ответила Мария Верховских, справедливо полагая, что «Машка» — это слишком частое и не слишком благозвучное имя.
-Редкое имя. Это вот Макс, а тот дылда — Дэн.
-Дэниэл, — поправил ее «дылда», которого звали на самом деле Данилой. — Хай.
У Марты хватило сообразительности не говорить «здравствуйте» и не называть никого на «вы», хотя это порой требовало чуть ли не героизма — многим неформалам было уже за тридцать, вели они себя очень по-разному и имели разный социальный статус. К этой тусовке принадлежала даже парочка преподавателей ближайшего ВУЗа — оба тащились от «Роллингов», Джима Моррисона и БГ.
Сперва Марта здорово их опасалась — считалось, что все неформалы непременно колются, напиваются пьяными и «вступают в беспорядочные половые связи». Может, иногда так оно и было, но по крайней мере, никто никого не заставлял. Родители же, убедившись, что дочь не колется, не напивается и не собирается немедленно родить от кого попало, успокоились на мысли «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось».
Новые приятели, выяснив, что из многочисленных кумиров эпохи ей известны лишь «Битлз» и Цой, живо снабдили ее горой кассет с недостающей информацией. Узнав о попытке самоубийства, ее стали даже уважать; Дэн сделал ей абсолютно черную феньку и подарил, сказав:
-Я слышал, продвинутые хипы нитки на руку вяжут, черные — по числу, кто сколько вены резал или в этом роде. Но нитка порвется, а фенечка на леске, прочная. Носи.
Марта, непривычная к знакам внимания, чуть не растаяла от этого странноватого комплимента.
-С-спасибо...
-Да ничего. Хочешь, «Нау» дам послушать? Моя любимая группа.
-Конечно...

Так она «села» на «Наутилус».
Это было приятно само по себе, тем более что рядом всегда находились люди, вполне разделяющие и поощряющие подобное. Бытие фаната обычно довольно увлекательно, если при этом все же держаться в рамках. Удовлетворяется даже охотничий инстинкт — можно, к примеру, добывать пиратские концертные записи или ловить газетные публикации, а если есть деньги, то ездить еще и на все концерты в пределах региона. Подлинным счастьем было бы получить автограф...
Впрочем, для этого надо либо поймать редкий случай, либо иметь острые локти и незаурядное хамство.
Марта принадлежала к «тихим» фанатам, которые случаев не ловят, острых локтей не имеют, на концерты ходят только когда кумир объявляется в родном городе, а будучи на нем, не стремятся оторвать от вожделенной цели кусочек на память. Нельзя, правда, сказать и то, что она была удовлетворена всем этим. В конце концов, не зря ведь говорят, что наглость — второе счастье...
Леди, к примеру, была наглой и имела уже в своей коллекции автографы половины известных групп, чему немало помогали ее частые визиты в столицу к родственникам, непостижимым образом обычно совпадавшие с каким-нибудь концертом. Правда, для нее это был спорт, не содержащий почти никаких глубоких чувств. Будь у нее немного другой характер, она коллекционировала бы кавалеров, но Леди обладала одним ценным достоинством — у нее не было ни капли женского тщеславия, которое обычно и толкает на составление длинных списков любовников или на худой конец поклонников, где каждый экземпляр классифицируется в основном по мере и степени проявленного обожания. Зато у нее был явный охотничий инстинкт, находивший выход в виртуозном добывании редких записей и автографов. Как-то по доброте душевной она предложила Марте даже автограф группы «Дюна», которых у нее было два. Видимо, при случае сработал охотничий инстинкт, или Леди просто забыла, автографы каких групп у нее есть, а каких — нет.
Леди, правда, была довольно эксцентрична — каждые полгода она резала вены, хотя, скорее всего, проделывала это лишь для получения медицинских препаратов, которых без рецепта не достанешь. А возможно, просто подновляла шрамы на запястьях, которые носила с такой гордостью, словно это были медали за отвагу. Впрочем, это почти так и было — в тусовке среди молодежи такие вещи почитались, и лишь те, кто постарше, брезгливо морщились.
Один из таких как-то признался под пиво, что несколько лет назад у него умер друг, наглотавшись снотворного, хотя на самом деле не собирался умирать. Просто хотел попугать свою девушку, которая, по его мнению, слишком часто заглядывалась на других. Думал, что спасут...
Не спасли.

Так получилась, что попытка самоубийства обеспечила ей даже некоторый авторитет среди тусовщиков, который упорно держался несмотря на то, что Марта была довольно невзрачна на вид, и никаких «штучек» не откалывала. Дэн, к примеру, даже питал к ней некую слабость и подарил плейер на день рожденья.
-На руках у тебя уже есть фенечки, а это вот тебе фенька на пояс. Носи.
Все эти отношения с Дэном балансировали на грани дружбы и увлечения, правда, в конце концов оставшись все-таки в рамках дружбы. Отчасти их связывало и пристрастие к «Наутилусу». Можно было запросто, не стесняясь и ничего не объясняя, обсуждать гастроли и постеры, доставать новые записи альбомов и «живых» концертов. Даже мечтать — мол, вот приедет такая-то или такая-то группа, и выйдет покурить на крыльцо вокалист, гитарист или на худой конец барабанщик... Или, скажем, не заметит охрана и удастся проникнуть за сцену после концерта... И все, о чем обычно думают в таких случаях фанаты и фанатки.
-Вам, девкам, тяжело, — сочувствовал ей Дэн. — Вам даже познакомиться с приличным музыкантом трудно, разве что в постели. Ну подойдешь к нему — что скажешь? Я, мол, фанатка. И что? Ну, держи тебе автограф, фанатка. Я вот подойду, скажу — я молодой музыкант, соло-гитарист, музыку пишу, и ваша группа мне нравится. А там, глядишь, если язык подвешен, то и познакомишься.
-А если я соло-гитарист и музыку пишу? — съехидничала Марта. На гитаре она знала ровно те шесть аккордов, которые показал ей Дэн.
-А тебе не поверит никто. Ну, может, удивятся — вон как девчонки теперь выпендриваются. Но всерьез не воспримут, будь ты хоть Брайан Мэй в юбке — просто никто не будет терять время, чтобы даже посмотреть. Если честно, я бы тоже не стал, будь я кем-нибудь крутым. Представь, сколько вокруг обормотов вертится? Тут и настоящего Брайана Мэя можно не заметить, не то что какую-то девчонку с гитарой... Но ты и не играешь, так что даже и думать об этом бестолку.
-У нас равноправие, — напомнила Марта.
-Ага, — ухмыльнулся Дэн. — В Афинах тоже была демократия. Для свободных.
Он говорил это с легкой иронией, не злорадствуя, а просто констатируя факт, и потому это было не обидно, а скорее досадно.
И все же, придя домой, она отчего-то взяла в руки гитару. И в очередной раз подивилась грубости и неповоротливости собственных пальцев. И правда, видать, не женское дело... Или просто талант нужен. Которого нет.
Впрочем, какая разница? Можно просто делать то, что нравится, и не думать о статусе. Все дело в том, что титул «лучший гитарист города» звучит гордо и престижно, а, к примеру, «лучшая вышивальщица города» — как-то слабо. Хотя по сути это одно и то же... Но какая разница? Можно ведь не быть непременно лучшим. Или лучшей.
Хотя если не быть хоть кем-то — зачем тогда вообще быть? Натуральные числа, в конце концов, больше нуля. Почти игра в крестики-нолики... Получается, что невзрачная внешность — нолик, а попытка самоубийства — крестик. Целые джинсы — нолик, а драные — крестик. Родиться в семье рабочего — нолик, а в семье депутата — крестик. Провалиться на экзамене — нолик, поступить в институт — крестик...
И так всю жизнь. Только вот на один твой крестик почему-то приходится два или три нолика... Нечестно? Извините, афинская демократия. Только для своих.

Когда Марта поступала в институт, родители предложили «подмазать». Они знали там кого-то, к тому же деньги были. Она отказалась наотрез от такой помощи... И не дотянула даже до полупроходного балла. Взяли на платное.
-Не хочешь заплатить мало, заплати много, — флегматично прокомментировал отец. — Что ж... Диплом нужен — будешь учиться.
Потом выяснилось, что он все-таки просил кого-то там за свою дочь. Марта слышала часть беседы родителей уже потом, после экзаменов.
-...ну и получилось как всегда. Ректор привел своих трех блатных, двоих — декан. Еще сколько-то договорились уже с приемной комиссией о содействии, так сказать. Трое медалистов, четверо олимпиадников... А набор двадцать пять человек, при этом пять мест оставляют для платных студентов... Считай сама, какой там получается конкурс на самом деле...
-Сейчас, чтобы поступить честно, надо быть обаятельным гением, — вздохнула мать. — Или фантастическим везунчиком. По крайней мере, в нашем городе.
-Ничего, будем платить за учебу. Это не так много для нас.
-Не всем же так везет.
-Знаешь, мать, если оглядываться на всех, никаких нервов не хватит...
Марта вышла из своей комнаты и невозмутимо прошествовала в туалет, сделав вид, будто ничего не слышала. Но учиться после этого расхотелось окончательно. Ей повезло, что платных студентов отчисляли неохотно — дойные коровы все-таки. А так давно бы птичкой вылетела, ибо посещала институт исключительно в дни контрольных и сессий.

Утром можно было делать вид, что идешь на занятия, и гулять с плейером в парке или по набережной. По песку на городском пляже, если не зима... И пинать вездесущие консервные банки. У зеленой воды, у запаха тины, наблюдая восхищенно полет паутины...

Из пустого пространства, из старой консервы
Извлекается звук, возбуждающий нервы,
Сумасшедший пацан бьет жутко и мерно
По заржавленным бакам, по огромным цистернам.
Музыка на песке, музыка на песке...

Вот так, музыка на песке. Песок в кроссовках, пятна зелени на джинсах. Баржи на реке... Пока слышишь музыку, кажется, что в этом смысл... Как-то на берегу реки горел частный сектор. Ночью все потушили, но еще долго едкий дым стелился над речкой, смешиваясь с бледным утренним туманом. И получалось, что «Smoke on the water, fire in the sky... It seemed that we well lose the race. Smoke on the water...» Вроде и грустно, но выглядит живописно... Теперь там построят новые дома — возможно, что и подожгли специально для этого с четырех углов.

Мы бросаем семьи, мы сжигаем деньги,
Деремся на свалке из-за гулкой канистры,
Кухонные женщины несут сковородки,
С ведром для бумаг вдаль уходят министры...

Если подойти достаточно близко к воде, то ноги постепенно погружаются в мелкий песок. Может, глубоко и не затянет, но кроссовки намокнут. Мы спешим за ним как крысы, и скрываемся в прибой... Музыка под водой, музыка под водой...
С причала рыбачил апостол Андрей, а Спаситель ходил по воде...

С двери комнаты на Марту смотрел Бутусов. Точнее, постер. Это было как мистический знак — не бойся, мол, я с тобой. Глупо? Ну... В некоторых мыслях люди не признаются никогда или почти никогда. С кем ты разговариваешь мысленно, когда гуляешь один? Редко этот человек существует на самом деле, чаще — книжный персонаж, еще чаще — незнакомый на самом деле человек, который, может быть, уже давно умер, и которому ты придаешь некоторые черты идеальности, а некоторые — реальности. Неважно, какой он на самом деле. Важно, каким ты его представил... Он тебя понимает — там — и поддерживает иллюзию реалистичности. Точнее, ты сам ее поддерживаешь. Хочется иметь рядом с собой хоть кого-то, кто поймет. Не обидит. Не устроит тебе «афинскую демократию». Кому всегда есть до тебя дело. Если ты не веришь в Бога, то это своего рода молитва...
Можно даже сойти с ума, заявить, что с тобой общается умерший супруг, или длинноволосый сценический идол. Но большинство молчит. Молчит, приделывая своему собеседнику ангельские крылышки, молчит, надеясь на реальную встречу — с бурей эмоций, естественно — как же иначе, тогда все потеряет смысл... Любовь — это только лицо на стене, любовь — это взгляд с экрана...
Это голос с кассеты, это длинноногая блондинка без комплексов и проблем — и конечно, никакая не стерва, а непременно непонятая ранимая девушка, которую надо оградить и защитить от мира... Даже если ты тощий очкарик, которого все презирают... Более того — именно поэтому! Симпатичным тренированным юношам хватает реальных девушек. А тощим очкарикам остается голос с кассеты и улыбающаяся фотография, бережно хранимая где-нибудь от посторонних глаз...
Любовь — это только лицо на стене. Образ, придуманный на базе длинных ног или мужественной физиономии — причем каждому свое.
Конечно, Ему (или Ей), плохо, конечно, его надо спасти ото всех... Смешной и страшный героизм чужой боли — нельзя влюбиться в того, у кого все хорошо. Кого же тогда жалеть, кто будет ронять на твое платье скупые мужские слезы? А ты кого будешь защищать, отважный рыцарь, как не девушку, которую обступили грубые непонятливые скоты? Закономерность американского боевика — сначала бьют морду хорошему парню. А то кина бы не было... Идол должен быть непременно Байроном, ну на худой конец Христом — их любят за то, что им больно, неважно, воображаемое это страдание или истинное... И все же...Умереть на кресте за людей — какая романтика! Какая чушь! На третьем часу висения на жаре, с пробитыми гвоздями ладонями, тебе уже будет все равно, за что ты умираешь, лишь бы скорее... Богу хоть есть на что надеяться, он знает, что проснется от кошмара в тепленькой постельке на облаках; прошу прощенья — то есть воскреснет... А человеку куда хуже — ему-то никто не гарантировал счастливого финала на небе. Впрочем, пара часов настоящей непрерывной физической боли — и ему станет уже все равно, рай или ад будет дальше, он уже даже почти не животное — растение... Может, кто-то и не сдастся, но это не его заслуга, а попросту генетическая выносливость; либо наконец болевые центры окончательно одурели от непрерывных сигналов и отключились. Труднее не поддаться страху...
Но как из такого можно сделать романтику? Все эти разведчики в гестапо — романтические герои прошлого... Жалость — почти любовь.
Байроны не лучше. Какой такой героизм в том, чтобы болтаться без дела и маяться дурью? Если б его оставили голодным где-нибудь, где народу поменьше, через недельку весь романтический бред живо бы вылетел из головы...
Если кто-то мается от безделья рядом, люди пожимают плечами. А если то же самое возникает на телеэкране, он — герой, творческая личность, его не понимают критики и скептики, зато любят фанаты. Да и как не любить? Гормоны — штука сильная, против них не попрешь, особенно в юном возрасте. А тут буквально пальцем ткнули, кого нужно любить. Да и какой человек в здравом уме поверит, что все эти девчонки, которые целыми стадионами рыдают в каждом городе при виде своего поп-кумира, любят реального Васю или Петю, или, наконец, Ваню. На начальной стадии у них в голове — романтический образ страдающего героя, которого некому поддержать и пожалеть. Зато потом... Если верить Джиму Моррисону, который все-таки не дурак и в фанатках толк понимал, то в конечном итоге им нужно далеко не творчество.
Да и забавно было бы, если бы на концерте какого-нибудь знаменитого оркестра на сцену вылезала бы абсолютно голая дама, размахивая трусами, и падала под ноги музыкантам, как бы круто они там ни играли... А с дирижера обалдевшая от Моцарта толпа, вопя, срывала бы одежду.
Любовь — это только лицо на стене...

Февраль — месяц ветра. Когда он подхватывает и несет тебя, холодя кожу, куда-нибудь, где людей поменьше... Плейер еще мерзнет, его лучше носить под курткой пока, да и вообще — чтобы какой-нибудь подвыпивший подросток не лишил столь нужной и полезной вещи, попросту сорвав с пояса на бегу. Прогулка в парке без дога... Впрочем, эта песня уже была.
-...Не подскажешь, сколько времени?
Марта обернулась и встретилась с ним глазами — в упор, как перед дулом автомата...
-Часы забыл в гостинице, — пояснил он. — Я, наверное, отвлек тебя от мыслей? У тебя было такое лицо, как будто ты стихи сочиняешь.
-Да, конечно... Время. Пятнадцать сорок по местному.
Он засмеялся — глаза добрые и доверчивые вблизи — и сказал:
-Надоело все. Ездишь, ездишь... Удрал от всего подальше. Здесь замечательный пустой пляж. И ты одна, как пророк в пустыне...
-Песка не видно — снег не сошел, — поддержала Марта.
-Погуляем часок?
Боже, ну неужели это правда?!
-Конечно.
-Говорят, на путях мину нашли, остановили все сообщение. Надо было самолетом лететь, да я, дурак, поехал по железке — точно дернул кто... Хочешь мороженого?
-Нет. Хочу автограф.
-Ради бога. На чем тебе?
Ой, а в карманах ничего нет... И сумка дома осталась...
-Да вот хоть на кассете, — она торопливо достала кассету из плейера и смущенно порозовела. На наклейке было написано: «Наутилус. Сборка». Он усмехнулся и расписался рядом своей ручкой...

Не бывает. Так не бывает...
Боже, ну почему он не может поехать с концертом по железке вместо самолета, и никто не положит взрывчатку на пути, и он не выйдет погулять в чужом городе, не зайдет случайно на пустой пляж, чтобы побыть одному, и...
Глупо. Как глупо...
-...Извини, не подскажешь, сколько времени?
Она обернулась. Потертое пальто, очки, замотанные изолентой, морщинистое темное лицо.
-Дочка, подскажи время...
-Да, конечно... Время. Без пяти четыре.
-Спасибо, дочка, — сказал пенсионер и поплелся по пляжу, брякая пустой тарой. Около коряги нагнулся и извлек из-за кочки две пивных бутылки из-под «Балтики». Марта рассмеялась — горько и с издевкой.
«Эх, Славик... Жаль, что ты не слышишь меня... Физики говорят, что телепатия невозможна...»
«А не все ли тебе равно, что говорят физики? Я же тебя слышу...»
«Не верю... Не могу поверить.»
«Но хочешь?»
«Хочу...»
«Ну так верь. Так легче... Что бы ты сделала, чтобы проверить?»
«Попросила бы приехать. Назвала бы свой адрес, телефон...»
«Такие вещи не передаются телепатически. Только то, что связано с чувствами... Да и значит ли то, что я могу так с тобой говорить, то, что я пожелаю приехать...»
«Тогда какой смысл со мной разговаривать...»
«Например то, что я хочу видеть твою душу и не хочу видеть тело. Вокруг меня и так слишком много тел без душ. Ходят, двигаются, говорят, требуют, выпрашивают автограф. Знаешь, рано или поздно устаешь от людей, особенно когда их слишком много. Начинаешь бежать, уворачиваться, прятаться по углам.»
«Ну и брось все.»
«Как? Я тот, кто я есть, и с этим ничего не сделаешь. А как с кем-то разговаривать, если он заглядывает тебе в рот, даже если ты несешь полную чушь? Терпеть не могу все эти турне, хоть из самолета прыгай. Работать в студии гораздо спокойнее... Никто за тобой не гоняется с бумажкой и авторучкой и не прыгает на шею с воплем «Слава, я тебя люблю!»
«По-моему, это должно быть здорово приятно.»
«Лестно, ты хочешь сказать. Да, первое время. Потом устаешь. А еще позже начинаешь прятаться... Носить черные очки и какой-нибудь жуткий головной убор. Или вообще не выходить на улицу в городах. Когда узнают, сразу бросаются... Ну, в особо продвинутых местах, каких-нибудь научных центрах, просто пытаются любым способом попасться на глаза, но прямо не пристают. Почти... Все равно хватает.»╜
«Ты думаешь, я лучше? Ну бросаться на шею не буду, я слишком робкая для этого. Но вот попадаться на глаза... Я глупая девчонка. Я говорю сама с собой...»
«Я тоже говорю сам с собой.»
«Ну так не со мной же!»
«Зато ты можешь в это верить... Так легче, я знаю. Ты знаешь, если угодно. Все равно, в мыслях мы не такие, как в жизни.»
«Глупо. Как глупо...»

Щелкнул кодовый замок.
Марта вошла в подъезд, хлопнув дверью. Родителей не было: уехали. Мать — в Москву, отец — в Германию, по делам фирмы. Оставили денег на жизнь, но деньги всегда кончаются как-то очень быстро, особенно если пить импортное пиво вместо отечественного. К тому же, родители пиво не предусмотрели... Никакое.
Они правы, без пива обойтись можно, как и без дурацких прогулок. Можно и без еды, но продукты в принципе были, а вот родительских денег осталось что-то около двух долларов на зеленую валюту. Была, правда, еще своя небольшая заначка...У китайцев, говорят, есть проклятие — «Чтоб тебе жить в эпоху перемен». А теперь, выходит, все как проклятые... Марта вошла и включила магнитофон. Пока никто не ворчит на громкую музыку, можно ею всячески насладиться.
«Дорз»... Ингви Мальмстин, подаренный недавно Дэном... «Металлика»... Здорово, но как-то не по-русски... Гребенщиков... Ну уж нет... Бах... Еще не хватало (это был мамина любимая кассета)... Здесь было даже несколько компакт-дисков с классикой. Но это уж совсем для закоренелых флегматиков...
«Наутилус»?
Пожалуй...

Концертная запись здорово хрипела и плевалась, но помучив немного встроенный эквалайзер, можно было добиться почти приличного звука.

Я не спрашиваю, сколько у тебя денег,
Не спрашиваю, сколько мужей,
Я вижу, ты боишься открытых окон
И верхних этажей...
И если завтра начнется пожар,
И все здание будет в огне,
Мы погибнем без этих крыльев
Которые нравились мне...

В некотором роде тоже классика...
Марта редко задумывалась, нравятся ли ей стихи. Со стороны было видно, что стихи ей не нравились, а нравилось настроение или мысли, заключенные в словах. Иногда ей казалось, что это совсем про нее, что кто-то стоял за ее спиной и слышал все мысли, все чувства, знал каждый шаг и каждое слово, и понимал все это — с каким-то горьким чувством, так, что казалось — это почти любовь...
Любовь?
Это — любовь? Эта горечь и странное, не христианское смирение с тем, чего никогда не может быть. Это «будь что будет, а я уже не могу», но не равнодушное, а до последней буквы и последнего мига наполненное чувством. Мир кажется горьким, как степной закат, как полынь... Горькие глаза, горькие губы, горькие слезы. Это странное страшное слово никогда...
Иногда бороться за что-то — это против чести, той странной чести, которая не описана в книгах и не закреплена кодексом, странное чувство достоинства, мешающее опускаться на колени и бросаться на шею, и вообще делать что-либо, чтобы достигнуть цели. Странный выбор — или звезда в ладонях, или уважение к себе. Что-то, заставляющее отказаться от мечты и оставить горький темный осадок...
Остаться в одиночестве, сколько бы народу не было вокруг.

Одинокая птица, ты летишь высоко
В антрацитовом небе безумных ночей,
Повергая в смятенье бродяг и собак
Красотой и размахом крылатых плечей.

У тебя нет птенцов, у тебя нет гнезда,
Тебя манит незримая в небе звезда,
А в глазах у тебя неземная печаль,
Ты сильная птица, но мне тебя жаль...

Точно, лишь безумец был способен так влюбиться. Глупо, как глупо... Классический случай. Еще хуже, чем влюбиться в учителя.
«Это тяжело, ведь от себя не сбежишь. Что-то давит, и иногда хочется избавиться от тяжести, залезть в бочку и уснуть надолго. И проснуться где-нибудь в лесу, с памятью и чувствами — как чистый лист, где не надо врать и делать подлости, бросать кого-нибудь и лезть в петлю от безысходности...»
Глаза темные и острые, как боль, и мягкие... И чуть виноватые.
«Я не знал, что так выйдет. И вообще не знал, что с кем-то может случиться плохое из-за меня... Пусть даже я — только одна из косвенных причин.»
«Что ты. Я же не умру от этой глухой тоски. Тебе, наверное, бывало и хуже.»
«По-всякому. Как и многим...»

Черный ангел печали, давай отдохнем,
Посидим на ветвях, помолчим в тишине,
Что есть в небе такого, что стоит того,
Чтобы рухнуть на камни тебе или мне?..

Стены давили со всех сторон, даже пол и потолок казались положенными на бок стенами. Марта выглянула в окно: уже стемнело. Дул ветер, и было так тоскливо, что хотелось открыть окно и заорать во все горло.
Она не стала ни открывать окно, ни орать, а просто нацепила наушники и отправилась погулять. Уж очень неуютно было дома — гнусно орущие телевизоры соседей еще более подчеркивали ощущение одиночества. Сырость и тьма — семь часов вечера. Почти ночь... Народу на улицах немного, а какие есть, спешат по домам с очумелыми глазами и очумелыми лицами. Рекламная красотка все так же пялится на парк. Снизу ее освещают невидимые с земли лампы, но никто не смотрит вверх, у всех свои дела... Фарфоровые зубы и резиновые мозги — куда как удобно. Глупость — второе счастье... А наглость — первое.
Она присела на лавочку под тополями, которые летом в очередной раз пострадали от рук человека. Люди упорно старались превратить их в шарики на палочке, а деревья сопротивлялись и выпускали новые побеги каждую весну... Жизнь — это упрямство осла... Или тополя. Лишь человек зависит от надежды, природа же не нуждается в ней...
Два тополя и девушка; а рядом — улица в сплошных огнях. Человек превращается в миф.

Нащупав в кармане телефонный жетон, она подошла к автомату. «Если нет любви в твоих проводах, если холоден голос в твоем телефоне, я могу понять и могу простить, я звоню в никуда, я забыл даже номер...»
«Ну где же ты, Дэн?»
Долгие гудки...
Отдаленный гул проводов...
Что не дает человеку бросить трубку, когда на том конце не отвечают?
Вряд ли это надежда. Скорее — страх... Страх одиночества или просто потребность вертеть в руках что-нибудь, хоть бы и телефонную трубку. Когда человек звонит куда-то, он думает, что ему ответят. Иначе приходит хоть на миг зябкое тоскливое ощущение, что что-то не состоялось, кончилось, умерло... И заставляет сжаться.
«Ну где же ты...?»

...Кто-то тронул ее за плечо.
-Извини, ты еще долго?
-Отстань, — Марта обернулась, чтобы послать нетерпеливого парня подальше, и так и застыла с открытым ртом. Ее словно облили кипятком изнутри.
-Не смотри ты на меня так, — он взял из ее рук трубку. — Мне только на минутку позвонить...
Он влез в крашеную будку с недобитым стеклом, оттерев девушку в сторону.
-Да, это я. Приехал... И что мне теперь, что ты занят? Так по улице и болтаться?.. Ах, ну конечно. Но знаешь, тут довольно холодно... Хорошо, я сделаю как ты говоришь... Что за дурацкий вопрос? Хорошо, я тебе это припомню... Пока.
Он повесил трубку и повернулся, чтобы выйти. Но выход был перегорожен.
-Тебя что, в соляной столб превратили?
-Н-нет. Просто...
-Если нет, тогда пойдем в кафе. Я должен болтаться где-то почти три часа, а у меня даже книжки нет. В вашей дыре уже небось ни один книжный магазин не работает... Как тебя зовут?
-Марта... А...
-Для друзей — просто Слава.
-Правда?
-А разве это редкое имя? Лучше скажи мне, где здесь ближайшее кафе или бар, только не очень людный. Ты пиво любишь?
Пожалуй, в такой ситуации просить автограф было бы неуместно.
-Лучше скажи, как ты здесь оказался, — Марта с трудом подавила неуверенность, и почти без замирания посмотрела в давно знакомое лицо.
-Попутешествовать решил на старости лет.
-На старости?
-Все мы когда-то были моложе.
-Говорят, что человеку столько лет, на сколько он себя чувствует...
-И на сколько себя чувствуешь ты? — беззлобно поддразнил он. Уличные огни проплывали мимо, как в какой-то сказке.
-По-разному... Иногда лет на двести.
-Богатый жизненный опыт, наверное... — смеется, разумеется.
-Да нет. Просто иногда все грустно и потеряло смысл. И даже рядом никого нет...
Он стер усмешку.
-Сейчас — я есть.
-Ага — до ближайшего бара... — Марта сглотнула комок в горле...

-...Да? — отозвался Дэн на другом конце провода.
-Привет, это я.
-Хай. Я звонил тебе днем, но тебя не было. Ты уже знаешь?..
-Что «знаешь»? Просто мне хотелось поболтать с кем-нибудь. Так хотелось, что я звоню из автомата на Северном проезде.
-А. Ты просто как в погребе... Ты знаешь, что «Наутилус» приезжает? Завтра концерт в ДК «Октябрь». Я думал, ты на него пойдешь.
Марта лихорадочно подсчитала оставшиеся финансы. Для не очень крупного города на отшибе событие редкое. Значит, если концерт завтра, то билеты только у барыг и втридорого. А у нее и на честный-то билет не наберется, даже на входной.
-А ты идешь?
-Я что, Рокфеллер? Знаешь, почем билет? Моя стипендия за полгода... А «Октябрь» — это вам не что-нибудь, туда просто так не пролезешь. Он на весь город один такой, что невозможен проход «на халяву»... Ну и ладно. Не очень-то и хотелось... Да и пересдача у меня послезавтра. Если я не буду готовиться...
...Связь прервалась. Наверное, истекли три минуты. Марта со злостью пнула в железную стенку телефонной будки так, что она затряслась, и выругалась сквозь зубы. К прочим радостям прибавилась боль в разбитых пальцах... Ну почему, почему так не везет?
Не очень-то и хотелось...
Дэну — возможно. Но ей-то как раз хотелось очень, и что теперь делать, было непонятно. Хотелось завыть, но голос тонул где-то в гулкой пустоте сжавшегося горла, и наружу вырвались только слезы — тихие и страшные. Ничего было не исправить, не выкрутиться. Леди в Москве, а больше занять было не у кого. У родителей тоже не выклянчишь — вернутся только через неделю, и будет уже поздно...
Непонятно на что надеясь, она почти добежала до «Октября». Там действительно висела афиша: «Единственный концерт в нашем городе!»... Воистину, чтобы почувствовать себя хуже, достаточно лишь узнать, что кому-то теперь лучше, чем тебе. И в чем-нибудь таком, что это невозможно вытерпеть, перенести...
Марта застонала про себя — а может, и вслух — и хватила кулаком по железной ограде. Выступила кровь... Отчего-то стало легче, точно боль заглушала все остальное. И подступила слабость... Она присела возле ограды, опершись спиной о прутья и запрокинув голову. Блекло-черное небо освещал тонкий месяц без звезд. Наверное, ему тоже было когда-то одиноко...
Она прикрыла глаза...
-Вам плохо?
Плохо... Да разве это можно выразить таким простым коротким словом — «плохо»? Все равно что уместить в стакане море...
Какой-то участливый дядька лет сорока, седой затасканный интеллигент.
-Нет. Мне хорошо... Не лезьте ко мне.
Надо и правда встать и уйти, а то еще милиция заберет как наркоманку... Помедлив, Марта с трудом поднялась и вяло потащилась к дому. В наушниках бились слова...

Я ломал стекло как шоколад в руке,
Я резал эти пальцы за то, что они
Не могут прикоснуться к тебе...
Я смотрел в эти лица и не мог им простить,
Того, что у них нет тебя и они могут жить.
Я хочу быть с тобой...

Она едва дошла до дома. В глазах темнело, да и так было довольно темно... И пусто. Как будто во всем мире остались одни тени — тени вещей, тени людей, мыслей, поступков... Или просто она сама превратилась в тень... Залезла в стол отца, вытащила сигареты и дрожащими пальцами зажгла одну. Голова закружилась, и мрак отступил — до дверей неосвещенной прихожей.
Марта вспомнила эпизод с веревкой трехлетней давности, и ее замутило.
«Зря, зря оборвалась веревка. Я спала бы в пустоте, и ничего бы этого не было. Ни — че —го.»
«Не надо...»
«Ты говоришь так, будто устал не меньше меня. Ты — мой бред, мой мучительный больной бред. Славик? Неправда. У тебя нет имени....»
«Просто ты ненавидишь себя, а поэтому — и меня...»
«Если бы в мыслях можно было отвернуться и уйти, я бы так и сделала. Сняла бы постер со стены и сожгла...»
«И жалела бы потом.»
«Уйди от меня! Это уже настолько неправдоподобно, что даже полный шизик не поверит в реальность такого! Ты — мое собственное подсознание, и только.»
«А если не только?»
«Уйди.»

Лучшим выходом было бы, пожалуй, напиться в хорошей компании, но никого не хотелось видеть. Леди в Москве, Дэн зубрит и совершенно невменяем. А остальным придется что-то объяснять и рассказывать, а на это не было ни сил, ни фантазии. Люди до смерти любопытны, особенно в тех грехах, в которых виноваты и сами тоже, хоть мысленно. Страсть подглядывать в замочную скважину. Гнусное любопытство, побуждающее копаться в грязном белье и чужих личных дневниках... Смотреть из-под руки на чужие слезы, а потом хихикать и сплетничать. Конечно. Самые естественные чувства. Почти во всех хороших компаниях...
Со злости Марта поставила Баха и терпела его, пока в пол не застучали соседи снизу. Логично — было полпервого ночи. Наконец она разделась и влезла с ногами в кресло, и укрылась пледом. В кровать не хотелось — казалось, что там холодно и страшно. Свет она тоже не выключила, и уснула только часам к четырем ночи, совершенно измученная и опустошенная...

Сон был провалом в бездну. Все тело онемело, как язык немеет от димедрола, и казалось странно легким, как надутый гелием шарик, только тяжелая голова тянула вниз и мешала взлететь и болтаться у потолка. Странный неприятный голос шептал что-то о бумажках и куриных окорочках, и было ощущение, что обладатель голоса тихо-тихо подкрадывается поближе, чтобы пить мысли, чавкая и брызгая прозрачными мутноватыми каплями...
Проснувшись около шести утра, Марта некоторое время не могла пошевелиться. Потом поняла, что спать тоже не сможет. Стало, однако, легче — вчерашний вечер казался какой-то бредовой глупостью и страшноватым сном, где не получалось отделить явь от нереальности, и действительность — от фантазии. Во рту было противное ощущение, как будто язык превратили в терку, намазанную к тому же какой-то дрянью... Чтобы перебить его, она опять взяла сигарету и поставила чайник, и ради разнообразия включила телевизор, но смотреть на мельтешащие картинки все равно было невозможно — голова начинала болеть и кружиться.
«Ну что, доволен? Это из-за тебя...»
Но злости уже не было. Наоборот, захотелось пойти в свою комнату посмотреть в острые и мягкие одновременно глаза, вздохнуть... И улыбнуться.
«Что ж, может быть, все еще будет хорошо... Но как это хорошо, если тебя там нет? Что это будет за хорошо тогда?»
«Все изменится. И может быть, довольно скоро...»
«А я не хочу! Не хочу, чтобы что-то менялось! Не хочу покоя, тупого и сладкого, как карамелька! Не хочу учиться в этом дурацком институте, где все куплены, не хочу слушать родителей и кивать, если я с ними не согласна!»
«Знаешь, не всем везет в жизни...»
«А мне плевать на всех...Я хочу быть с тобой, как в песне.»
«И если мечта глупая, то и воплотиться она может глупо. И вся иллюзия, все песочные и воздушные замки развеются, как сон...»
«И ты окажешься не таким, как я себе представляю... Ну и пусть. Лучше реальность на час, чем мучительные грезы на год. Лучше решить все в несколько часов, чем в несколько лет.»
«Это больно.»
«А что не больно? В мире все больно. Любить тебя не видя — больно. Увидеть и разочароваться — больно. Что мне остается? Любовь — это только лицо на стене, любовь — это взгляд с экрана... Твои слова.»
«Марта...»
«Что?»
«Представь, что сейчас в дверь позвонят. Ты откроешь, а там — я...»
Она замерла на миг, очарованная сказкой. Что можно открыть дверь, а там в сиянии утреннего солнца... Против света, так, что лица не видно, только — глаза...
Она задохнулась от сумасшедшей надежды, ладони моментально вспотели, а внутренности свернулись в клубочек и покрылись мурашками... Сейчас раздастся звонок, дребезжащий и противный, но сейчас это будет уже не важно...
Было тихо.
Тикали часы, и где-то за окном шумели младшеклассники.
Ничего не будет...
Ни — че — го.

На всякий случай она открыла дверь и посмотрела на освещенный лестничный пролет. Солнечный свет казался ласковым и пушистым, особенно сквозь слезы...
Не бывает...
«Ну и где же ты?»
«Я же сказал — представь...»
«Ладно. А что теперь представить?»
Она захлопнула тяжелую металлическую дверь, подошла к окну и уткнулась лбом в стекло. Дыхание оставляло молочную дымку на гладкой прозрачной поверхности... Что теперь представить? Что — теперь? Очередная воображаемая сцена? Горький сон, от которого придется проснуться для горькой правды. Лучше быть мифом, чем человеком. От мифа до мифа — пара строк; от человека до человека — бессчетные километры, а может быть, и годы... Но и километров достаточно.
Она присела на стол, вытащила гитару и стиснула гриф неловкими пальцами, взяла несколько аккордов на пробу. Ссадины на руке заныли, почувствовав напрягшиеся мышцы пальцев.
-Одинокая птица, ты летишь высоко...
Ля-минор звучал не очень убедительно для такой песни, но что поделаешь, если у тебя высокий голос... Ля, потом, кажется, фа... Соль и снова ля. Довольно просто. Замедляясь на баррэ, Марта доиграла до припева и застряла — там были какие-то аккорды, которые не были ей известны.
-Жаль, — вздохнула она. — Жаль, ты не можешь мне подсказать.
«А надо ли это тебе? Разве не достаточно просто слушать песню — надо обязательно ее играть?»
«Что, курица — не птица, баба — не человек?»
«Я не об этом. Зачем петь что-то, что кроме тебя поют сотни? Напиши свою. И над аккордами мучиться не придется...»
«Какой уж из меня композитор...»
Марта все же открыла наугад томик Ахматовой. Писать стихи она пробовала, как почти все девушки к восемнадцати годам, но по поводу своих талантов не обольщалась.
Что у нас общего? Стрелка часов
И направление ветра?
Иль в глубине оснеженных лесов
Очерк мгновенного кедра.
Сон? — что как будто ошибся дверьми
И в красоте невозвратной
Снился ни в чем не повинной — возьми
Страшный подарок обратно...
Марта вздохнула и вместо того, чтобы пропеть, тихо прошептала эти восемь строчек. Они имели свою тихую музыку, и не хотелось испортить ее своим неловким голосом и неумелыми пальцами. И, словно во сне, она добавила тихо:
Что же мне делать? Поверить в мечту,
Иль от нее отказаться?
Просто — влюбиться в ее красоту,
Сложно — во всем разобраться...

...Она твердо решила не выходить из дому, чтобы не изводиться зря. Читала Ахматову, хотя не любила стихи. Но это успокаивало и отвлекало. Афиши гласили, что концерт в «Октябре» будет в семь вечера, и Марта весь день старалась забыть об этом, потому что чувствовала, что ей станет лишь хуже, если вертеться около здания, созерцая счастливых обладателей билетов и вдыхая запах плохого местного пива. И слушая приглушенные звуки концерта, на который так и не удалось попасть... И может быть, снаружи и вообще ничего не слышно.
А может, все-таки слышно? Она никогда не была снаружи «Октября» во время концерта... Мысль была неожиданно мучительной и навязчивой. Марта дотерпела до полседьмого, а потом вскочила, сорвалась с места, оделась и вылетела из подъезда, как пуля из ружья. Она неслась по улицам, стараясь выглядеть не очень спешащей, но на нее поневоле оглядывались. Безумная девушка с бледным лицом и горящими глазами; такие часто вызывают интерес...
«Октябрь» был виден издалека — Северный проезд выводил прямо к ДК. Завидев издали толпу, собравшуюся на ступенях, она свернула в парк. Знакомых видеть не хотелось, Марта почти боялась себя, того, на что она могла быть способна сейчас. А видеть незнакомых не было никакого смысла... Не кричать же о помощи ко всем встречным. На вокзале еще помогут, а на концерте? Там все такие. Соперники. Враги...
Сзади «Октябрь» выглядел более чем убого, но и там топтались охранники, а чуть дальше — те, кто надеялся все же проникнуть в ДК нелегально. Марте казалось, что она узнает некоторых, но она лишь с досадой отвернулась и отошла. С утра на улице заметно похолодало: ботинки почти как коньки скользили по обледенелому бетону дорожек.
Мимо прошел светловолосый парень с аристократическим красивым лицом. У него были глаза, почти как у собаки: доверчивые и отчаянные одновременно, точно он боялся, что его бросят. Марта мельком пожалела его, как люди жалеют животное — вроде и плохо ему, да я-то чем могу помочь?
Она дошла до киоска и протянула деньги:
-«Балтику», тройку.
Продавщица отсчитала сдачу. Марта взяла пиво, открыла, отпила и сморщилась: явно долили спирта. «Балтику» похоже, производил местный завод, бессовестно злоупотреблявший своей лицензией.
Иногда пиво приносит облегчение, подавляя всякий там адреналин и прочие прелести организма, но сейчас оно словно бы попадало в вакуум, мгновенно пропадая во всемирной пустоте. Было невкусно, но, пожалуй, это можно было считать за горькое лекарство.
Она включила плейер и постаралась представить, что находится на концерте, даже закрыла глаза.

Мне снилось, что Христос воскрес
И жив, как я и ты.
Идет, несет незримый вес,
А на руках бинты...
Идет по вымершим дворам
Пустынных городов,
И слово жаждет молвить нам,
Но не находит слов...

Где уж тут слова найти... Все-таки людей слишком много, чтобы людям хватало хоть чего-нибудь. Скоро будем платить за воздух, а может, и уже платим...
Индустриальные пейзажи бывают очень красивыми — этакие заводские трущобы и полуразрушенные замки; огни на трубах и эффектная подсветка снизу, как у какого-нибудь казанского кремля. Вряд ли это делается специально, скорее — по привычке или для удобства охраны. Прямоугольные коробки городских зданий, иногда этажей в пятнадцать... Их величие обычно не бросается в глаза, пока не подойдешь поближе и не посмотришь снизу вверх... И эти грандиозно-бессмысленные сооружения перемежаются с остатками 19-го века в виде частного сектора. Любой город был когда-то деревней...

...Мне снилось, он мне позвонил,
Когда искал приют,
И ненароком обронил,
Что здесь его убьют...
Мне снилось, что он пил вино
В подъезде со шпаной,
И били до смерти его
Цепочкою стальной...

Ну, дело нехитрое. В местных рабочих районах и Христа запросто убьют, даже не наделав лишнего шума. При нынешних порядках Спаситель — бомж, и только... Сейчас мода лишь на пророков Толстого Бумажника. Малолетнему сектанту, заманивающему людей на улицах, поверят больше, чем Иисусу, только потому, что первый пообещает успех, а второй — всего-навсего царствие небесное... Кому оно нужно, это царствие? Баксы хорошо тратить здесь, среди львов и ягнят они ни к чему.
«Видишь, там на горе
возвышается крест. Сперва повиси-ка на нем...»
А что, и повесят. Запросто повесят. Если бы еще все невинно повешенные могли воскреснуть... Но на них-то плевать Господу — не годятся как показательный пример, и все, кранты. Лазарю повезло, а чьей-то умершей от рака матери — нет. И жаловаться не смей — грех... А баксы могут почти все. Почти...
Марта никогда не думала о таких вещах. В бытовом смысле ей повезло — в семье было ровно столько денег, чтобы можно было о них не думать. Это много. Но это же обостряет все остальные проблемы. Ведь возможность иметь качественные вещи и проводить каникулы в Праге — это еще не все.
Тем, кто живет на улице, кажется, что это — много больше, чем надо, и это так.
Тем, кто живет во мраморном дворце, кажется, что это мало, и это так...
Но отчего-то первым живется хуже, чем вторым. Первые обязаны красть, чтобы выжить. Вторые крадут, чтобы удовлетворить свою безразмерную клептоманию, а некая средняя группа ворует только потому, что не хочет работать.
Много? Мало? Если ты жив, значит, тебе хватает. Но, к сожалению, из нас выходят плохие иисусы. Никто не желает последним делиться — все хотят это последнее отнимать. Возможно, если бы ворам отрубали руки, как раньше, воров было бы меньше — хотя бы по причине профнепригодности однорукого. Если бы насильников кастрировали, их было бы меньше по той же причине. А уж тогда с ними можно быть гуманными, добрыми и внимательными... Место уступать в автобусе. А вместо удостоверения клеймо на лбу поставить — чтобы издалека замечали, спешили через дорогу перевести... На кладбище...
С соседней аллеи вышли, покачиваясь, двое пьяных.
-Смотри-ка, девушка грустная какая... Девушка, хочешь выпить? Или, пардон, уже не девушка... В темноте не разберешь...
Они захохотали и прошли мимо.
«Уроды...»
Холодало все больше. В поддельно-немецкую куртку начинал пробираться ветер, тихий, но въедчивый. Он мягко щипал кожу, пробегая мурашками, и начинал потихоньку грызть кости сквозь тонкие джинсы. Пиво не грело, хотя уже начинало проситься наружу... Марта допила последний глоток, вежливо поставила бутылку — гуманитарная помощь бомжам — и скрылась в кусты.
Когда она вышла обратно, бутылки уже не было. В принципе, денег еще оставалось достаточно, чтобы допиться дешевым пивом до полубесчувствия, но это было бы лишнее. Если алкоголь не приносит облегчения сразу, то и потом тоже не приносит. Разве что в виде тошноты и отвращения ко всему...
Восемь ноль пять.
Программа где-то на середине — вряд ли они начали в семь. По крайней мере, опаздывают с началом почти все...
На заднем крыльце все еще топтались — и охрана, и желающие попасть внутрь на халяву. Марта подкралась поближе и послушала, но никаких звуков музыки слышно не было — видимо, звукоизоляция здесь все-таки была классная. Она включила плейер и свернула к реке.

Гуд бай, Америка, о-о,
Где я не буду никогда...
Услышу ли песню,
Которую запомню навсегда?..

От воды сильно дуло, кожа моментально покрылась мурашками, несмотря на куртку. Но Марта упрямо бродила по колючей на вид ледяной корке. С того берега река хорошо освещалась стройкой, основанной на месте сгоревшего когда-то частного сектора.
На небо высыпали звезды, вынырнув из облаков. Они были довольно бледными, казалось, что они стали вдвое дальше от Земли, чем обычно...
Девять ноль семь.
Все уже кончилось. От этого стало немного легче. Скользя по обледенелому асфальту, она снова подобралась к ДК, но никого уже не было — одинокий бомж суетился в свете фонаря, стремясь собрать непременно все пивные бутылки, которые никак не желали влезть в его небольшую самодельную сумку.
Марта стиснула зубы, помотала головой и направилась в самый глухой угол парка. Я пытался уйти от любви, я брал острую бритву... Батарейки в плейере замерзли и не поддавались реанимации, но можно было погулять и так. Все лучше, чем возвращаться в пустую квартиру и смотреть скучные новости...
«Все кончилось. Все кончилось. Все кончилось... Я не нервничаю. Я спокойна.»
-Сигарет не будет? — спросила она у встречной бесформенной тени.
Тень помотала головой и прошла мимо. Часы было не разглядеть в такой тьме, но времени, похоже, что-то около полдесятого. Холодно... Глаза слипаются...
Марта неожиданно поскользнулась на какой-то ледяной кочке и полетела спиной на железную ограду, попытавшись неловко извернуться и избежать удара. Она уже представила удар локтем и ребрами о твердое железо, когда чьи-то руки удержали ее и помогли подняться и встать. Судорожно вздохнув, девушка резко вырвалась и буркнула:
-Спасибо.
-Да пожалуйста. Если б я тебя не поймал, ты бы, пожалуй, сбила меня с ног.
Голос был усталый и не очень-то вежливый. Неожиданно Марта испугалась и быстрым шагом направилась к освещенному проспекту. Не хватало еще быть изнасилованной в парке на ледяной земле! Прогулка в парке без дога...
Мужчина быстро нагнал ее и положил руку на плечо.
-Не трогайте меня! Я закричу!
-Да не бойся ты, — с досадой сказал мужчина. — Я только хотел спросить, где гостиница. Видишь ли, я не местный. Пошел погулять и заблудился...
-Хорошо, — быстро сказала Марта. — Вон та улица — проспект Энгельса. Направо до угла, минут двадцать — тридцать. Там улица Светлая. А гостиница стоит практически на перекрестке.
-А часы у тебя есть?
-Так вы насильник или грабитель?
-Н-да, за словом в карман не лезешь... Подожди, давай дойдем до фонаря — ты же все равно в ту сторону. Если у тебя есть часы, ты просто скажешь мне, сколько времени, хорошо? Не думаю, чтобы я гулял долго, но меня могли потерять.
-Хорошо, — Марта уже почти успокоилась, что ни грабить, ни насиловать ее никто не собирается. — А потом вы уйдете.
-Без разговоров.
Почти добежав до фонаря, она посмотрела на часы.
-Без двадцати десять. По местному...
-Черт! — ругнулся он. — У вас в автоматах жетоны или карточки?
-Жетоны...
-Не будет одного? Я заплачу... Ты чего так смотришь, будто у меня рога выросли?
-Вас случайно... Не Слава зовут?
-Ну да, я Слава, — слегка удивился он.
-Бутусов?..
В его глазах промелькнуло странное выражение, словно ему не нравилось, что его узнали.
-Да, конечно. Любишь «Наутилус»?
-Очень... А... Автограф можно?
-А можно сначала жетон?
Марта лихорадочно зашарила в карманах.
-Вот... Только автомат может не работать.
Автомат и правда не работал.
-Откуда бы позвонить? Прямо безвыходная ситуация... Вот и ходи погулять.
-Можно от меня, — не веря счастью, прошептала девушка. — Здесь идти пять минут. На ту сторону парка, где автомат, дальше.
Он внимательно посмотрел на нее, усталое и какое-то колючее лицо смягчилось.
-Ладно, пойдем. У тебя лицо такое, что ты вот-вот отключишься. Я такую зеленую физиономию последний раз в морге видел.
-В морге? — удивилась она.
-Это говорят так.
-А-а.
-Ты что, наркотики принимаешь?
-Я?! Да нет, я просто прошлую ночь почти не спала.
-А-а, ночь любви.
-Если бы... Просто не спалось. Вот, уже пришли.
Марта почти взлетела по лестнице.
-Заходите. Родителей нет, в командировке.
-Можно на «ты», я еще не дедушка... И не следует сообщать такие подробности незнакомым мужчинам. Вдруг я садист какой-нибудь?
-Не думаю, — улыбнулась Марта. Пока он звонил, она тайком разглядывала его. «Кумир» был ниже ростом, чем она себе представляла, и казался более молодым и симпатичным, чем на фотографиях — впрочем, журнальные и плохие газетные копии всегда грешат этим. А глаза точно такие — одновременно острые и мягкие... И какой-то исхудавший, усталый... Потом она вспомнила, что это был последний концерт тура по задворкам страны. Конечно, ночи в гостиницах, плохое питание, ежедневные концерты... А сейчас, наверное, пошел погулять после этого безобразия в «Октябре», и наткнулся на нее... Случай. Просто случай...
Он повесил трубку и вошел в зал.
-Хорошо у тебя. Во всяком случае, лучше, чем в гостинице. Ничего, завтра после обеда мы улетаем в Москву... Ладно, всего хорошего. Можно, я вызову такси? Кажется, я все равно не найду дорогу отсюда, да и устал очень. Смена часового пояса и все такое...
-Да, конечно... Только я не знаю телефона для такси.
-Но номер справочной-то ты знаешь?
Марта опять взглянула на него и побелела как мел. Глаза казались бездонными и больными.
«Останься...»
-Может быть... ты хочешь есть?
-Не отказался бы, — растерялся Слава.
-Сейчас... А в жизни ты не совсем похож на себя — того, что на фотографиях.
-Я не фотогеничен. Слишком мрачный.
-А мне нравится...
-В жизни или на фотографиях?
-Везде... Пойдем на кухню.
Они ушли на кухню, Марта завозилась в холодильнике и у плиты, а он прислонился к подоконнику.
-На столе сигареты, если хочешь, кури.
-Понял...
-Слушай, дай автограф. Мне, конечно, все равно никто не поверит... И не надо.
В голове у нее царила полная каша. Обычно человек и не подозревает, каким он может быть растерянным, особенно если не знает, что делать дальше. Когда все происходит не так, как он думал...
-Что, ты думаешь, чувствует человек, когда у него просят автограф в десятитысячный раз?
-Ой, извини...
-Давай я тебе лучше ручку подарю, чтобы не так обидно было, — он вытащил из кармана джинсовой легкой рубахи обещаный канцтовар и отдал ей. На ручке был крохотный значок, похожий на букву «Ф», и надписи «PARKER» и «Made in U.K.», но выглядела она очень просто, совсем как обычная.
-Слава, а трудно быть звездой?
-Я думаю, по всякому. Сначала лестно, потом противно, потом совсем худо. А потом у тебя кончаются идеи и вообще желание что-то делать, и ты сидишь как дурак над пустой бумажкой, не зная, что бы на ней написать и мучаясь по этому поводу.
-У тебя так было? — Марта чувствовала, что вопрос не совсем согласуется с хозяйской вежливостью, но все равно не могла удержаться.
-Мне кажется, это было у всех, кто пытался стать когда-нибудь поэтом, писателем, музыкантом... Может быть, кроме гениев. А потом иногда чувствуешь, что написал чушь. И хорошо, если тебя тыкает в это носом критик — он человек маленький и почти всегда подневольный. Хуже, когда это делает твоя публика... Я думаю, если ты этим все еще интересуешься, то подобные страсти тебе не грозят.
-А если... Можно спросить?.. Подходит к тебе девушка после концерта и говорит: вот, я играю на гитаре и пишу свои песни... И просит, к примеру, прослушать кассету и... как это?.. ну, сказать, что ты об этом думаешь. Ты бы согласился?
-А, рецензию. Похоже, ты весьма наивна, если думаешь, что к продвинутой звезде можно вот так подойти после концерта и разговаривать. Даже если тебя вообще пустят, там будет еще с полсотни таких вот гавриков. Фанатов, журналистов, молодых авторов... И каждый непременно хочет добраться до народного идола...Сам когда-то пробовал.
-Ну а если?..
-Может, и согласился бы. А что?
-Да так. Один мой приятель утверждает, что мужской пол здесь имеет определенное преимущество. Никто, мол, не поверит, что женщина может что-то писать.
-Чушь собачья, — фыркнул он. — А впрочем... Знаешь, наверное это и в самом деле так. А ты что, что-то пишешь?
-Нет, — погрустнела Марта. — Я просто спрашиваю, из общих соображений. То есть, я пробовала.
-Ну и как?
-Никак.
-Ты симпатичная девушка. Честное слово, этого вполне достаточно. И умная.
-Я? Симпатичная? — Марта улыбнулась сквозь слезы. — То есть для съемок в фильме ужасов все-таки понадобится грим... Хорошо тебе, ты — звезда, ты можешь быть не один. А мне что делать? Ни способностей, ни внешности. Ни наглости...
Он покачал головой. Глаза горькие, как полынь...
-Я не такой, как ты меня себе представляешь. И ты что же, думаешь, что звезде так легко найти себе... ну хоть друга, с которым вы не связаны одним делом, потому что это будет все равно коммерция. И никогда не сможешь знать, любят они тебя или твою славу. Твои деньги...
-Можно хотя бы верить. Так легче... Ты все еще хочешь есть?
-Странно, но уже нет. Предпочел бы чай.
Марта включила чайник и нахмурилась. Стукнула по корпусу, еще раз нажала на кнопку.
-Похоже, сломался.
-Шнур, наверное. Отвертка найдется?
-Ты разве умеешь их чинить?
-А что такого? В конце концов, он проще электрогитары.
-Кстати... — Марта исчезла и возникла в дверях кухни с отверткой и с гитарой. — Я тут пробовала подобрать одну вашу песню... Про одинокую птицу. И застряла на припеве... Ты не мог бы мне показать?
-Сначала починю чайник... Похоже, меня похоронят с гитарой, как бы я ни старался от нее отделаться. Раньше мне очень нравилось играть... Сейчас...
Он завернул винт и отряхнул руки.
-Давай, покажу. Ты ведь поешь в ля-миноре?
-Что? А... Да.
Он быстро проиграл несколько аккордов, а потом сказал:
-Записывай...
-Только вот... Что это за аккорд?
-Си-минор. Hm... А что, разве неправильно?
Марта согнулась от смеха. Ничего себе, шуточки — неправильно...
-Если уж даже ты сомневаешься... Я просто не знаю такого. Я же не музыкант, как ты.
-Музыкант — это было бы, пожалуй, слишком громко... Просто возьми баррэ на втором ладу и дальше как ля... То есть, как Am. Хотя я не уверен... Все-таки тональность — ля... По-моему, ми-минор здесь уместнее.
Она лукаво посмотрела на него, думая, что это странная такая шутка. Он смущенно улыбался, и выглядел совсем как на одной концертной фотографии из тех, что у нее были. Чайник вскипел и отключился.
Они молчали.
-Скажи, ты любишь фанаток? — спросила наконец Марта.
-Мне кажется, они все же лучше, чем кажутся. А так... Как ты думаешь, сильно может нравиться толпа визжащих девчонок, желающих оторвать кусочек, или хоть получить автограф... А некоторые, прости, и в трусы залезть. Причем часто просто, чтобы было чем хвастаться... Наверное, их активизирует некое стадное чувство.
-Я ведь тоже фанатка.
-Хм... И кто ж твой главный кумир?
Она подняла глаза и с отчетливым выражением посмотрела на него. Он слегка изменился в лице, показался даже виноватым.
-Я не думал... Послушай, извини, но...
-Ничего не говори, — остановила его она. — Я же не собираюсь тебя присвоить. Я просто глупая девчонка, которая заполучила своего идола на час... Я ведь уже большая девочка и все прекрасно понимаю. Так что можешь ничего не говорить ни про семью, ни про то, что у тебя нет времени мне даже писать иногда, ни про что. Я не хочу слышать оправданий, я сама слишком часто оправдываюсь.
-Хорошо. Но все-таки как-то странно получилось. И нехорошо...
-Да. Зато я верю теперь, что чудеса все-таки бывают... Счастливый билетик, один на много тысяч.
-Бывают, — вздохнул он. — Но знаешь, иногда ну их в задницу, такие чудеса. Каждый человек хочет чуда... Иногда он получает его, но почему-то часто это оказывается совсем не то чудо, которого он хотел. Живем как свиньи, думая, что если все вокруг свиньи, то сам ты почему-то все равно не свинья, что не такой как все, просто не оценили, не увидели...
-А разве так не бывает?
-Бывает... Потому что определяют и оценивают все это свиньи, и свиньи же лезут по головам, чтобы казаться выше... Если бы быть — нет, достаточно просто казаться... Ты вот станешь лучше от того, что меня встретила?
-Я лучше не стану. Но станет лучше мне.
-Если бы это было одно и то же, то на земле был бы рай. Но к сожалению, это не так. Если ты напишешь песню, то кто-то все равно будет под нее ширяться или пойдет бить морды... Знаешь, была такая история... Один парень в Америке убил кого-то, повторяя слова песни группы «Металлика». Так их потом чуть не линчевали за это. То есть, песня во всем виновата... Странно, да? Я думаю, что если бы он напевал Бетховена, то тогда никто бы не придрался, а вот рок сразу во всем виноват. А уж раньше-то, лет десять назад, у нас так считал каждый обыватель... Детей пугали — мол, увидишь «рокеров» или «металлистов», сразу беги, а то заберут и что-нибудь страшное сделают... А дети верили... Конечно, вокруг люди как люди, а один — с зеленым «ирокезом». Сразу видно, кого надо бояться.
-Если бы только из-за ирокеза... Меня ненавидели из-за...
Марта замялась.
-Чего?
-Того, что... Ты видел там круглую дыру над дверным проемом, как раз напротив телефона? Так вот, я как-то нашла веревку в шкафу, продела ее в эту дырку, и ...
Она отвернулась к окну. Он обнял ее за дрожащие плечи теплыми сильными руками и прижал к себе.
-Пойдем в комнату. Там хотя бы есть, где сесть, ты, по-моему, падаешь...
Марта кивнула и позволила себя увести.
В зале она забралась с ногами на диван и прижалась затылком к стене. И продолжила:
-Веревка оборвалась... Я, наверное, просто истеричная дура. Потому что сама не могу толком объяснить, зачем я это сделала... Может быть, просто не смогла быть одна. Знаешь, где-то я читала, что женщины переносят одиночество тяжелее, чем мужчины. Может, поэтому женщин-отшельников никогда и не было... Скажи, ты когда-нибудь разговариваешь сам с собой?
-Ну... Как все, наверное. Мысленно.
-Я тоже. Иногда это помогает — совсем будто с кем-то беседуешь. Можно даже подумать, что и в самом деле...
-Ну и... с кем?
Марта замялась. Потом подняла глаза:
-А ты — с кем?
-Ну...- он неопределенно мотнул головой и кажется, смутился. — По разному. Да хоть с героем кино. Не с актером, конечно, а с тем, кого он играет... Это к примеру... Неважно — добрый, злой... Можно же говорить о разном. Главное — чтобы было о чем... Спорить.
-А со мной это, по-моему, от скуки, — вздохнула она. — Когда хочется поговорить с кем-нибудь... Не просто поболтать о лекциях и компашках, а о том, что чувствуешь. И вот... Кажется, что иногда с ума сходишь. Правда.
-Что ж тебе мешает найти кого-нибудь... Друга, подругу...
-А что — друг, подруга? Это и не принято. Вернее, принято не это... У нас, наверное, скоро будет как в Америке: хочешь поговорить — иди к психоаналитику. И потом — ну кому интересно слушать о другом? Все хотят о себе, да о себе... А слушать никто не хочет... Получается — на сотню тех, кто говорит, остается один, кто слушает. И держит все это в себе. Есть, наверное, люди со стальными нервами, которым это легко. А я чувствую себя так...
-...Как будто тебя засадили в пустую комнату с архивом чужих дневников, и ты обязан их читать.
-Примерно... Да и что мне рассказать о себе? У «индейцев» я не жила, автостопом не хожу, песен не пою, в столице не бываю.
-У каких индейцев?
-Ну, это те, которые живут на природе и делают все как индейцы — одеваются так же, перья носят, обряды проводят. Слышал, наверное... Просто это интересно слушать, особенно если говорить умеешь. А из меня какой рассказчик? Ну, сейчас все же лучше, в тусовке — не в школе, хоть за спиной не шепчутся и не норовят пакость сделать какую-нибудь. Раньше мне казалось, что люди на самом деле просто ужасны, а хорошими и добрыми только притворяются. Просто ждут, когда ты отвернешься и перестанешь следить за ними...
Он молчал и смотрел в пол. Сказать было нечего; да и что тут скажешь? Все люди могут быть красивыми, все люди могут быть ужасными... Как внешне, так и внутренне. Сквозь тишину прорывалось тиканье часов.
-Может, хочешь фотографии посмотреть? — спросила Марта вдруг. — Ох, наверное, тебе это не интересно.
-Ну почему же...
Сейчас он был совсем как на постере — улыбка и глаза, и какая-то аура мужественности. Она достала фотографии; с обложки альбома смотрела до отвращения невинная девочка с голливудской улыбкой и плюшевым на вид щенком. Собака была настоящая, хотя и не похожа. Девочка, наоборот, выглядела похожей на человека, хотя было в выражении ее лица что-то очень кукольное. В итоге казалось, что биоробот обнимает щенка в искусственной шубе — просто американская семейная идиллия.
-Вот... Тут все начинается с моего приема в пионеры. В местном музее боевой славы... Предполагалось, что все мы будем Рихардами Зорге. Пионерский отряд юных разведчиков... Пока пионерия не развалилась. Хотя в комсомол нас еще могли принять, но не всех подряд, а кто сильно рвался. Но почему-то никто не рвался.
-Ты, оказывается, политик.
-Нет уж, — едко усмехнулась Марта. — Меня это не очень-то волнует. Мне просто иногда не нравится то, что я вижу вокруг. А кто об этом позаботился — уже не мое дело. Сидеть и плевать в телевизор, по-моему, не очень-то весело, да и до пенсии пока далеко, чтобы выяснять, кто там больше пообещал. Когда я выйду на пенсию, все эти политики уже давно умрут... Если можно так сказать.
-Я ошибся, — он снова улыбнулся — одними глазами. — Ты философ. И романтик.
-И все в мужском роде... А это пионерский лагерь. Вот эта противная девчонка с крысиными хвостиками — это и есть я. Помню, сильно завидовала мальчишкам — их таланты измерялись все-таки не длиной ног, ресниц и величиной глаз. А кто я была в своем девчоночьем отряде? Так, для числа, никто внимания не обращал. Иногда меня это устраивало — можно было запросто удрать с территории купаться, и никто не искал.
Слава засмеялся негромко.
-Куда как удобно. В тихом омуте... Это как раз про тебя.
-А дальше почти одни групповые снимки — первое сентября, а потом сразу — после школьных экзаменов. По два в год. Смотри, даже цветные.
Она пролистнула несколько страниц.
-Потом появились эти дешевые фотоаппараты, и дальше их много. Школьных таких нет, зато уж дома можно было щелкать сколько влезет. В основном они у родителей, а здесь только те, которые мне очень нравятся... Вот, кстати, мама. А это отец на работе, еще в институте.
-Небось лет шесть назад. Сейчас такие компьютеры можно только в музее найти.
-Не разбираюсь... О, а это местная тусовка. Это вот Дэн, мой добрый приятель, и, кстати, тоже твой фанат. Он сам музыкант, да только в нашей дыре это себе дороже получается. Он хотел поехать в Москву раскручиваться, да умники всякие отговорили — говорят, там даже в метро все давно поделено... Это правда?
-Не знаю. Я ж у них не интересуюсь, по графику они там играют или просто так. И не думаю, что в метро можно «раскрутиться», это ж почти милостыню просить. Своего рода «панель»...
Она помолчала — кажется, чуть разочарованно. Перелистнула несколько страниц с фотографиями и вдруг пожаловалась:
-Знаешь, странно — а я о вашей группе не так уж много знаю. Здесь трудно достать что-то такое, разве что фотографии — у барыг на рынке. И кассеты.
-Пиратские.
-А как же. Лицензионные еще искать придется. У нас, по крайней мере...
-Знаешь, мне кажется, что о любимой звезде лучше ничего не выяснять по возможности. Рискуешь разочароваться... Есть песни или стихи, или книги — и этого достаточно.
-Но вот ты... Совсем такой, как я тебя представляла. Почти... А это Новый год. Море пива и гора колбасы, буквально... А две следующих — главный праздник местной тусовки.
-Это какой?
-День космонавтики, — Марта изобразила милую улыбку.
-День космонавтики?! — изумился он. — Почему?
-Ну... Вообще-то не знаю. Но есть версия, что это придумали здешние любители травы. Полетов то есть, своего рода. Ну и середина апреля, весна, тепло и светло, и травка пробивается. Та, которая зеленая на газоне, а не другая...
-А это что за личность?
-А, это Леди. Она очень авторитетная персона у нас. Профессиональная фанатка всех на свете групп — в том смысле, что собирает автографы. А так же городской рекорд по количеству попыток самоубийства. Что-то в районе десяти.
Он перевел глаза с фотографии на Марту. Выражение лица непонятно изменилось, показалось даже немного брезгливым.
-А эта Леди, она что, в самом деле хочет умереть?
-Не знаю... Наверное, все-таки нет. Если хочешь умереть, уж за два-то раза точно можно успеть.
Она вдруг захлопнула альбом и бросила на стол, отошла к окну и встала, сложив руки на груди. Он стоял чуть сзади, прислонившись к стене под часами. Тусклый свет от лампы скрывал лицо в тени, черты казались странно измененными.
-А ты? Ты хотела умереть... на самом деле?
-Да. То есть я тогда думала, что хочу... И я бы это сделала, если б не веревка. Меня спас мой лишний вес, можно так сказать... А потом только испугалась. Боже, как я боялась! Я не могла спать по ночам, не могла быть в темноте. Не могла быть в одиночестве... Меня затаскали по врачам. Кормили всякой дрянью, так что я вечно была немного не в себе. — Он мягко обнял ее, и Марта продолжала рассказывать, склонив голову ему на плечо. — Потом я узнала, что все эти таблетки некоторые едят для удовольствия... То ли глюки ловят, то ли еще чего... И я до сих пор не понимаю, что меня толкнуло. Это как лошадь бежит, бежит, а потом ложится и умирает, и говорят, не встает, даже если ее бить... — она всхлипнула и прижалась к твердому плечу еще крепче. — Просто все кончилось. Осталась одна пустота... Даже не боль. Когда она есть, ты все-таки еще можешь жить, потому что думаешь, что может быть легче... Или просто лезешь на стену. А когда вот так, начинаешь искать веревку, потом завязываешь узел, закрепляешь ее... И даже уже не можешь удивиться и задуматься... Нет, есть одно все-таки. Отчаянье... Чувствуешь, что сейчас все это прервется, и совсем не страшно — почти радостно... А потом... Я даже толком не помню. Кажется, я просто глядела в пол, когда пришли родители. Отец затолкал меня под холодную воду, прямо в одежде... Это меня и удивило, на все остальное я почти не обратила внимания. Мне показалось, что это неправильно, и я пришла в себя... Ужасно... Каждый раз, как вспоминаю, мне страшно. Я никогда не решилась бы на такое еще раз... Говорят, молодые не боятся смерти. Неправда... Еще как боятся. Когда понимают, что она реальна, руку протянуть — и вот уже могила... И так страшно, что мир кажется меньше четырех стен...
-Не думай, — сказал он чуть дрогнувшим голосом, гладя ее темные волосы. — Забудь это... Представь, что это был сон, или кино. Что это было не с тобой. От прошлого это хорошо помогает. Жаль, не от настоящего...
Марта подняла на него глаза, на ресницах дрожали мелкие искры слез, их было почти не видно в тени. На его лице была написана странная, почти завораживающая жалость... Нет — сочувствие, немного отрешенное и очень теплое, как ночное море. И одиночество. И страдание. И — странно — восхищение...
-Ты очень красивая, — сказал он тихо. — Просто это не всем видно. Дело ведь не в длинных ногах, светлых волосах или голливудской улыбке...
-Правда?
Вместо ответа он коснулся ее лица губами. Потом прошептал тихо-тихо:
-Бедная девочка...
Марта вцепилась в него с неожиданной силой, как утопающий хватается за соломинку, как жаждущий — за кружку воды, как голодный — за хлеб, а смертник в газовой камере — за воздух... Он покачнулся от неожиданности и поднял ее на руки.
-Только не говори ничего... — пробормотала она. — Слова — это боль...
И он не стал ничего говорить.
За окном падал снег...

...Утром Марта проснулась первой. Солнце чертило на полу квадраты и прямоугольники, играло пылинками и грело босую пятку, торчавшую из-под наспех накинутого пледа. Она выскользнула наружу, чувствуя себя легкой, как перышко. Ласково посмотрела на его лицо — беззащитное лицо спящего человека. Одна рука под головой, другая свободно откинута ладонью вверх...
Она еще раз улыбнулась, вздохнула и на цыпочках ушла на кухню ставить чайник. Потом так же тихо вернулась. Его одежда валялась частью на полу, частью на стуле — неаккуратно, из кармана даже выпали какие-то бумаги. Ничего, проснется, подберет... Марта вздохнула укоризненно и села на подоконник, подставив спину солнцу. Часы не тикали, а как-то тихо крались, вокруг жил город — ездили машины, переговаривались люди, кто-то чем-то стучал, что-то звякало — но казалось, что эти звуки не могли пробить пыльную солнечную тишь комнаты.
Загремел телефонный звонок, и Марта бросилась из комнаты к телефону, стараясь не шуметь.
-Дэн? Чего тебя дернуло звонить в одиннадцать утра?
-Да вот, сдал зачет и жажду поделиться... Может, погулять сходим, пива попьем. Смотри день какой хороший... Потеплело...
-Ну-у, Дэн... Разве что после обеда.
-Тоже можно. Да, ты еще не слышала эту фишку вчерашнюю? Ребята как умные приперлись на концерт... А его отменили.
-Как... отменили?
-А вот так и отменили! У них там заболел кто-то. А это ж был последний концерт ихнего турне по России. Ну они и дунули прямо в Москву, не заезжая к нам, тоже что-то играть, кажется. Правда, кое-кто говорит, что это вовсе были и не «Нау», а какие-то остроумцы типа закосили под них, да их вовремя раскусили... А кто билеты купил, будут теперь как идиоты ходить, деньги выбивать обратно. Кто у барыг купил, те вообще круто прогорели, потому как втрое дороже, а вернут только официальную цену... Ну так что — я зайду за тобой часа в четыре?
-Заходи... — машинально ответила Марта и положила трубку.
Вошла в комнату, скинула со стула одежду. Среди бумаг на полу отыскала паспорт...
Иванченко Станислав Ефимович...
...сентября... года...
Строчки расплывались в глазах, черно-белая фотография казалась бледной. И как только она могла перепутать? Буквы прыгали, но она силилась разглядеть их, отвлечься хоть ими от режущих лучей реальности, пробивших облака сна...
Место рождения — город Иваново...
... русский...
Отделом внутренних дел... г. Москвы...
...разведен...
Марта выронила паспорт. Упав, он сдвинул одну из белых мелких бумажек, открыв шрифт: Иванченко С. Е.... «ВИТАР»... программист, системный администратор... телефон...
Она сползла на пол и оперлась спиной о шкаф. Пол был довольно грязный, но это уже не имело никакого значения. Никакого значения...

«Что теперь? Что же? Да, легче было верить. Это и в самом деле легче... Пока веришь, что-то еще может быть хорошо. Что-то может еще казаться правдой... Любовь — это только лицо на стене...»

Он зашевелился и поднял голову, и увидел ее. Мирное покойное выражение медленно исчезало из глаз, сползала с лица полуулыбка. Он все сразу понял, встал и оделся, отводя глаза. Медленно подошел к двери, словно упираясь и не желая уходить.
Постоял в дверях — глаза блестели немного неестественно. Наконец тихо сказал:
-Слова — это боль. Ты права...
И вышел в солнце, неслышно закрыв дверь.
Что-то щелкнуло, сработал таймер стереосистемы.

Первая любовь была слепа,
Первая любовь была как зверь,
Ломала свои хрупкие кости
Когда ломилась сдуру в открытую дверь...
И мы вошли в эту воду однажды,
В которую нельзя войти дважды,
С тех пор я пил из тысячи рек
Но не смог утолить этой жажды...




16 — 21. 02. 2002



Автор извиняется перед группой «Наутилус Помпилиус» за возможные неточности в текстах песен, а также за использование их без разрешения. Любые совпадения в именах, фактах и мыслях являются случайными и автор не имел намерения обидеть ими кого-либо.

Запрещено ЛЮБОЕ использование текста без согласования с автором.