Сойти с поезда

Это было легко. Сначала мысль об отъезде из дома казалась ему чем-то немыслимым, все равно как если бы ему предложили переселиться на луну. Если посмотреть на эту ситуацию пристально, то разницы никакой: родных и друзей можно видеть лишь на фотографиях и изредка переговариваться по телефону — и то по праздникам. Друзья, общие дела, музыкальные записи, в конце концов родные улицы, которые приелись до отвращения и вросли в него, точно шиповник, и вызывали подчас такое же колючее чувство сродства...
Это все унеслось куда-то назад — в немыслимую даль, не то триста, не то пятьсот километров на восток от этой точки пути.
Роман на дороге. Роман с дорогой. Интересно, кто из родителей придумал дать ему такое дурацкое имя? Роман... Нечто круглое и неповоротливое, совсем не похожее на то, что он считал своим «я». Его звали, и он поворачивался не на это имя, а на свою мысль о том, что надо бы обернуться. Среди людей легко быть одному, как бы тебя ни звали. Сейчас он ехал ни к кому и никуда. Когда-нибудь, конечно, придется сойти с поезда, но не раньше, чем чутье подскажет, что это конец пути.

Бело-черная явь за окнами: только что выпал снег на убранные поля. И никого... Когда ночью проезжали какую-то станцию, там и то было больше жизни: огни, хриплые голоса, из динамиков, говорящие друг с другом через всю станцию... Он специально проснулся и смотрел. И отчетливо понимал: это не-дом. Там такого быть не могло.
Хотелось вскочить и на весь вагон заорать: «СВОБОДА!!!»
Дома, перед тем как сорваться, он долго смотрел на сваленные посреди комнаты свои вещи и думал, а что из этого ему действительно важно? Книги, которые он помнит почти наизусть, или книги, которые он не помнит? Коллекция марок разных стран, которую он собирал с восьми лет? Кассеты и компашки разных групп, в основном отечественных, фотография Кинчева с фальшивым автографом? Рассказы, написанные за последние пять лет и огромными усилиями перепечатанные на пишущей машинке? Крутая кожанная косуха или «валентинка» от Ленки, подаренная ему абсолютно просто так («Как, Ромка, тебе никто еще не подарил? Ни одной? Ну держи, сирота!»), без доброго или или какого другого чувства... Но что-то, наверное, значившая, раз он ее хранил?
А потом его позвали.
Выглядело это очень буднично, никто из посторонних или даже видевших это никогда не назвал бы это Зовом: он просто не глядя взял компашник, так же не глядя вставил его в магнитофон и нажал кнопку «random». И открыл окно в ветренный октябрь...
«Клэннад», An Gaohar Ban... Так было написано от руки на обложке.
Он понятия не имел, о чем эта песня.
Он не хотел знать, о чем она на самом деле: он знал только то, что слышал сейчас. И едва не выпрыгнул в открытое окно с четвертого этажа — все же не выпрыгнул, потому что, наверное, побоялся взлететь.
Он не взял с собой ничего, даже гитару, он вышел из подъезда навстречу ветру, в неспокойный октябрь. Можно было бы оставить на столе записку: «Мама, папа, я ухожу навсегда», но это было чем-то не тем, чем-то противным Зову.
Было пять утра, он сел в электричку, уходящую на запад — может, потому, что ему хотелось в Ирландию, а может, потому, что она подошла первой. А может, потому, что с той стороны был Зов...

Через сутки, усевшись в прицепной вагон, он уже не был уверен, что слышал что-то — зато был уверен, что все правильно. В его оставленных на полу вещах пусть копается младший братец, пусть займет его комнату и играет на его гитаре свои попсовые песни, пусть слушает магнитофон и засунет в мусорку фотографию Кинчева — а он едет на запад, догоняя солнце.
Друзья могут предать, музыка перестает нравиться, знакомые улицы рано или поздно опостылеют до того, что ты начнешь закрывать глаза, проходя по ним и провалишься в люк, в семье ты станешь белой вороной и тунеядцем — ну что ж, с какой-то стороны это правда...
Он не мог читать в поезде, не мог и связно разговаривать — только смотрел в окно и вслушивался в дорогу. Потому, наверное, и не пошел по трассе — не хотел говорить, не хотел, чтобы кто-то заглянул к нему в глаза и украл хоть немного того, что он ощущал в себе... Уже невозможно было сказать, кто он есть теперь, зато с высоты полета было хорошо видно, кем он был раньше.
Можно ли пленить ветер?
Оказывается, можно. Не тем даже, что заставишь его быть постоянно в одном месте, а тем, что заставишь его перестать быть собой... Говорят, ветры подчиняются перепадам давления; неправда. Ветры подчиняются Зову.
Он сорвал привязь: и теперь это оказалось легко.
Дети плачут, оказавшись далеко от дома: они дети. Взрослые хотят вернуться туда и запереться в своей хрупкой крепости, которой почитают дом: они взрослые. Никто из них еще не понял, и, возможно, никогда не поймет уже, что дом не в том, что вокруг тебя, а в том, что внутри. Это твоя реальность, бетонная коробка с телевизором и горячей водой, диван и сосиски в холодильнике.
А настоящий ты — летит сейчас над вересковой пустошью и карабкается по влажным от росы скалам, видит поля, пестрые от первого снега или линию насыпи, огибающую чашу с огнями лежащего в низине города...
Дело не в месте, которое ты занял — дело в тебе. Можно стоять не остановке и чувствовать взмах собственных крыльев; можно взобраться на самую высокую из гор Алтая и быть при этом ходячим мусорным бачком с дырой в днище — и больше ничем. Ведь кто-то отвечает Зову, а кто-то никогда не услышит его, потому что заткнул уши...

Это было так легко, что даже не верилось в реальность мира: как будто спишь и видишь настолько прекрасный сон, что никогда больше не проснешься. В щели дуло, кипяток в бачке был не теплее остывшего трупа, пол был мокрым и грязным, как, впрочем, и на вокзале, где он садился. Это все шло мимо: он ехал.
Ехал, пока не услышал из хриплых киосковых динамиков что-то такое, что напомнило ему о том, зачем он все это начал: и он спрыгнул на перрон, оттолкнув толстую тетку-проводницу, курившую в дверях. Когда грохот за спиной смолк, он оглядел бетонно-кирпичную пустыню вокруг и бледный рассвет над ней с редкими замерзшими в этот самый стылый час звездами.
«Все это похоже на смерть», - сказал он себе и ничуть не удивился, когда, отделившись от стены, к нему подошел человек в черной куртке с накинутым на голову капюшоном.
-Это ты? — спросила тень молодым серебристым голосом.
-Я, - ответил он, а потом, помолчав, добавил: - Рэм.


26.10.03