СКРИПИЧНЫЙ КЛЮЧ

 

Злой, неровный, яркий дар

Мария Хамзина

 

В Дрездене они оставили после себя руины стадиона, на котором выступали, и трехглавый, великолепный, невозможный змеиной чешуей и острыми шипами крестов, готический собор. Москва расплатилась аэродромом Тушино, павшим от рук сотен разъяренных фанатов, но приобрела Железную Корону - уникальный дворец, собранный целиком из металла. В Лондоне их ждала полиция, но они дали концерт в Ливерпуле, и дома остались без стекол, а вместо церквей прищурились воронки, но вдоль улиц выстроились статуи Великой Четверки, тысячи, вереницы, толпы. Венеция приняла их с опаской, как нелюбимых детей, и они не остались в долгу: вода в каналах поднялась на два метра и залила своим жадным телом все вокруг, но над крышами с ней спорила лихая паутина мелких, с мизинец толщиной, нитей, и солнце, улыбаясь по утру, дарило людям небывалую радугу.

 

Я был очарован ими.

Признаться, они казались мне богами - бестелесными, сияющими сущностями, играющими небесную музыку.

 

Проклятые менестрели, демоны-музыканты, шуты и мерзавцы, ангелы и панки - такая улыбалась им слава. Одержимые безумной, невозможной музыкой, ласкающие сотни удивительных инструментов, создающие симфонии из отбросов мировой музыки - это был хаос бесконечно меняющихся исполнителей... и никаких записей.

 

Они играли ТОЛЬКО в живую.

 

Любые попытки запечатлеть их выступление на пленке или в "цифре" неизменно заканчивались конфузом. Музыканты будто посмеивались над бутлегерами, решившими подзаработать на чужой славе: качество звука было бесподобным, эффект присутствия - непередаваемым, вот только звучала совсем другая музыка: Бах, Sex Pistols, Гершвин, Beatles, Madonna, Рахманинов - исключительно приятная, но только не та, что рвалась наружу на их концертах.

 

Мне было 17, и, как и любой другой подросток, я сходил с ума по "Ambetorium". Я читал о них в газетах, жадно выискивая обожаемое название на больших, пахнущих типографской жизнью, листах, приникал к радиоприемнику во время новостей культуры, не отходил от телевизора в часы музыкальных программ.

 

Их окружала тайна, плотная, как рыбья кожа, и столь же необычная. Ведь я никогда их не слышал! Но был в полном, непререкаемом очаровании от их воображаемой музыки.

 

Мой родной город готов был похвастаться, что и его лишили невинности шумные красавцы из "Ambetorium", но мало кто теперь слушал бредни провинциальных стариков...

 

Пожалуй, "Ambetorium" были аверсом моего бытия, в то время как старые бланки были ее реверсом.

 

Я всегда ладил с деловыми бумагами. Можно сказать, был их дальним родственником. Родители рассказывали мне, что в роддоме из-за какой-то случайной путаницы меня зарегистрировали не один раз, а несколько, и после выдали три свидетельства о рождении. Уже тогда бумаги считали меня СВОИМ ребенком.

 

С годами наша связь становилась все более прочной. Я спасал их от смерти: сгребал кипы пожелтевших бланков, порванные абонементы, бумажные лоскуты справок и полисов. Все ящики у меня дома были доверху забиты этими дряхлыми бюрократическими сокровищами...

 

Тем утром, черствым и мятым, я возвращался домой после восхитительных часов страстной любви. Когда ты молод, нежность и томление мерещатся во всем, что благосклонно к тебе.

Временно, я был от Нее без ума. Но даже это чувство не могло перебороть в моей душе истеричную привязанность к музыкальным кумирам и любви к выцветшим бумажкам.

 

Дверь в подъезд косо болталась на сорванных петлях. Внутри растревоженными муравьями суетились соседи.

 

-          Юра! Юра!!! - закричали они, едва завидев в дверном проеме мой сутулый и неинтересный силуэт. - Там! Там!!!

 

Металлическая створка двери в мою квартиру была похожа на распахнутую раковину диковинного моллюска, вставшего на дыбы. Внутри прохаживались строгие и подтянутые, как спортсмены-олимпийцы, стражи закона.

 

У самого порога начиналась прерывистая, будто проведенная кистью подвыпившего маляра, буро-алая черта. Я понял, что чувствует фонарный столб, когда в него врезается грузовик. Убийственно четкое, яркое мгновение свободного полета. Две секунды до земли.

 

В комнате, раскидав стрелы конечностей и конусы туловищ прихотливо-картинным образом, возлежали три тела. Мертвые. Окоченелые. Прекрасные.

 

Смерть лишь сделала их произведением искусства!

 

И в ту же секунду - первое, самое важное мгновение! - я узнал их. Поодаль, нахально прислонившись к моим стенам и попирая собой тела прежних господ, посмертными стражами высились музыкальные инструменты. Скрипки, валторны, гобои, виолончели, электрогитары, тромбоны, тамтамы, синтезаторы, свирели, цимбалы...

 

Сердце мое пило эту картину и наслаждалось ее тонким послевкусием, а душа уже думать забыла о недавних приключениях плоти.

 

Музыканты "Ambetorium" лежали в моей квартире! Они знали обо мне!

 

И это, несомненно, был ЗНАК!

 

Служитель порядка - из тех, что внимательно ощупывали мебельные полости в моем жилище, - протестующе поднял руки и тонко, по-женски заверещал. Его пронзила неожиданность. Шкафчик под потолком жалостно крякнул, раскрылся и исторг на служивого человека═ пыльный водопад из сотен мумифицированных бумажек.

 

На сдавленные вопли сбежались прочие милиционеры. Они принялись хлопать дверцами на моем серванте, выкорчевывать ящики из тумбочки на кухне, и всюду находили вавилонские россыпи отживших свое бланков, счетов, формуляров, отчетов, доверенностей, справок, квитанций и договоров.

 

Люди наливались подозрительностью и недоверием. Зачем, позвольте поинтересоваться, 17 - летнему подростку столько ненужной бумажной шелухи. Уж не замыслил ли он чего?! И не творит ли каких темных делишек с гадким запахом?!

 

Обо всем этом шептали мне ноги, унося с четвертого этажа, вниз, вдоль лыжных спусков перил и слюдяных квадратов окон. Ветер отшлепал меня по щекам и приказал немедленно скрываться, в другом городе, в иной стране, где угодно.

 

Денег у меня не было, равно как и документов. Я никого не знал. Меня никто не любил. Одиночество и глупость радостно заключили меня в свои объятия, закружили, размазали слезы по щекам и вымели мусор случайных мыслей из пустой комнаты головы.

 

Под ноги мне кинулся смятый листок. Я нагнулся, взял его на руки, как несмышленого младенца, расправил. То была повестка. Меня, вернее, кого-то иного, также принадлежащего мужскому полу, покорно приглашали в военкомат.══

 

И была эта бумажка столь грязна и беспомощна, что я невольно почувствовал родство с ней, одинаковую и громадную беду, постигшую нас обоих. Я обтер ее о полу своей ветровки и трепетно схоронил во внутреннем кармане. Одна она была мне надеждой...

 

Проснулся я уже в поезде. Вагон качало, как на волнах, и звонко пели колеса, закусывая свежими рельсами.

 

На вокзале - ноги продолжали твердить свое и несли прочь от родного дома - меня взяли новые дяденьки-милиционеры. Они строго воткнулись в меня взглядами и потребовали документы.

 

Разумеется, я показал им повестку. Ведь больше у меня ничего не было. И они, задумчиво поклевав ее длинными, изогнутыми носами, молча позволили мне идти дальше.

 

Такое же действие возымела моя волшебная бумага и на проводницу в поезде. Та обморгала ее круглыми птичьими глазами и пропустила меня внутрь.

 

Я ехал и ехал. Колеса стучали, в граненом стакане позвякивала ложка, а повестка преданно грела мне карман.

 

В Кельне родилась молодая луна.

Границы, таможни, деньги, билеты═ - все это шло где-то за кадром, невидимыми и мелкими титрами. Повестка отводила взгляд любому, кто обращал на меня внимание. Я был неуязвим и всемогущ. Ведь тенью моей были бумаги, что спасал я от гибели долгие, долгие годы.

 

В Кельн ехали "Ambetorium".

Я знал это развитым, детским чутьем. Верил в это. Повестка стала ключом к их концерту. И я потянулся к литой, позеленевшей от медных седин, ручке, чтобы открыть эту дверь.

 

В группе было порядка 30 музыкантов, они менялись, смешивались чудовищным салатом, играли на десятке инструментов каждый, но пел всегда только один. Неизменно один и тот же.

 

На фотографиях - фанаты пытались украсть хотя бы ЭТУ частицу его злого вокального гения - он получался разным. Утесов, Фредди Меркьюри, Синатра, Элвис - люди на снимках были столь же велики, сколь глубоко и уверенно мертвы.

 

Он рисовал голосом, выводил немыслимые, чуждые человеческому горлу и способностям трели, выл, перепрыгивал ступеньки ВСЕХ октав, взлетал ракетой меццо-сопрано и тут же обрушивался наземь спекшимся баритоном. Он говорил со мной, и глаза мои выхватывали из узора его песни сухие строчки казенного, бюрократического слога.

 

-          Ты спишь? - он смежил веки, и лишь затем я осознал, что он слеп.

-          Нет. Я ищу того, кто должен умереть.

-          Здесь, сегодня, сейчас? - ужаснулся я.

-          Да. Каждый раз толпа пожирает одного из своих слуг. Он занимает место рядом со мной. Берет в руки музыку. А тот, что заигрывал с ней прежде, становится зданием. Памятником. Красотой.

-          Но ведь город ТОЖЕ платит! Он отдает вам частицу себя!

-          Я меняю молодую, едва проросшую человеческую душу из толпы - на смерть. И смерть восстает на теле города. А город отдает своего Первенца толпе. Творит из крупинок себя человеческое дитя...

-          Но я...

-          Когда-то бумажный город расплатился тобою!

 

И в тот же миг это случилось. Толпа напряглась, будто размышляя, кем бы закусить в этот поздний час, а после разбилась оземь вокруг меня, как брошенная на берег прибоем акула.

 

Он замолчал. Все прочие музыканты бились в припадке объединенного музыкального буйства, но солист не открывал рта. Тело его разорвалось длинной, ажурной дугой навесного моста, протянулось над домами плетеной аркой и застыло. И тут же все прочие мосты в Кельне пали ниц. Обрушились.

 

А я... внезапно очутился на сцене и понял, что это МОЙ голос сводит с ума тысячи беснующихся людей.

 

В Варшаве мы зажгли огненную Спираль и отужинали центральной площадью. В Гонконге═ разукрасили улицы серебром и сталью, превратив все оптоволокно в отменную рисовую лапшу. В Питере не удержались и прихватили с собой Смольный, но взамен одарили северную столицу Изумрудной шахтой. Сидней мог похвастаться гигантской статуей крокодила из голубого стекла, хоть в нем и не осталось ни единого музыкального магазина.═

 

Я менял древние души на свеженьких, едва-едва проросших юнцов, и верил, что моя бумажная, пожелтевшая и ветхая душа, когда-нибудь дождется другого Первенца. Дитя города. И он сменит меня на этой сцене.